Город
Шрифт:
— В Питере на половине домов плакаты Сталина. — Он меня уже раздражал. — Нам что, еще три километра переться за курями, которых, может, и нет вовсе?
— Пацан не врет, — сказал Коля, похлопав его по плечу. — А если врет, мы вернемся и пальцы ему переломаем. Он же знает, что мы из НКВД.
— Вы не из НКВД, — сказал парнишка.
Коля выхватил из кармана шинели капитанское письмо и хлестнул им мальчишку по щеке:
— Это мандат капитана госбезопасности, по которому мы уполномочены реквизировать яйца. Что скажешь?
— А от Сталина мандат есть, по которому
— Пусть меня сначала посрать уполномочат.
Я не стал дожидаться, чем закончится разговор. Если Коле охота мотаться по всему городу искать этих воображаемых курей — его дело. А у меня скоро вечер, мне домой хочется. Я не спал уже тридцать с чем-то часов, а потому развернулся и зашагал к Дому Кирова, пытаясь вспомнить, сколько хлеба заначил под кафельной плиткой на кухне. Может, и от Веры что перепадет. Она ж у меня в долгу — так бежала, что даже не оглянулась, хоть я ее и спас. Наверняка они все думают, что меня убили. Интересно, как она отнеслась? Плакала, уткнувшись Гришке в грудь, а он ее утешал? Или оттолкнула его, разозлилась — он же сбежал, ее бросил, а вот я остался и спас от неминуемого расстрела. А Гришка такой: «Ладно, я знаю — я струсил, прости меня», — и она его простит, потому что Вера Гришке все прощала всегда. И он будет утирать ей слезы и говорить, что они не забудут меня никогда, и какую жертву я принес — тоже не забудут. Только брехня все это — через год они и не вспомнят, как я выглядел.
— Эй, ты. Это тебе яйца нужны?
Жалкая фантазия так меня захватила, что я не сразу сообразил — обращаются ко мне. Я повернулся и увидел бородатого верзилу. Он пялился на меня, сложив на груди руки, и покачивался с пятки на носок. Таких здоровых мужиков я раньше никогда не видел. Он был выше Коли и гораздо шире в груди. Голыми ручищами может, наверное, расколоть мне черепушку, как грецкий орех. Борода у великана была черная, густая, блестела, будто намасленная. Интересно, сколько такому еды каждый день надо, чтоб не спасть с тела.
— А есть? — спросил я, проморгавшись.
— А что дашь?
— Денег. У нас хватит. Погодите, я друга позову.
Я побежал назад через весь Сенной. Впервые с нашей встречи я по-настоящему обрадовался, увидев Колю в этой его шапке. Он по-прежнему перешучивался с курчавым парнишкой — вероятно, пересказывал в подробностях свою мечту великолепно просраться.
— Эй, а вот и он! — заорал он при виде меня. — Я уж подумал, ты без меня сбежал.
— Там мужик — говорит, яйца есть.
— Отлично! — Коля повернулся к парнишке: — Сынок, приятно было.
Мы шли обратно мимо лотков, которые уже закрывались на ночь. Коля протянул мне «библиотечную карамельку» в бумажке:
— Держи, друг мой. Сегодня пируем.
— Тебе пацан дал?
— Дал? Продал.
— За сколько?
— Две за сотню.
— За сотню! — Я зыркнул на Колю — он развернул свой батончик, откусил и передернулся от вкуса. — Так у нас триста осталось?
— Точно. Считать умеешь.
— Нам же дали на яйца.
— Ну нельзя же яйца искать на голодный желудок, правда?
Бородач
— Всего двое?
— А сколько надо? — парировал Коля, улыбнувшись. — Я слышал, вы яйца продаете.
— Я все продаю. Что дадите?
— Деньги есть, — ответил я, отчетливо припомнив, что мы с ним это уже обсуждали.
— Сколько?
— Хватит, — сказал Коля. — Нам дюжина нужна.
Бородач присвистнул:
— Вам везет. У меня как раз столько.
— Вот видишь? — Коля стиснул мое плечо. — Не так уж трудно.
— Пошли, — сказал здоровяк и двинулся через дорогу.
— Мы куда это? — спросил я, приноравливаясь к его шагу.
— Я все внутри держу. Снаружи опасно. Что ни день, солдаты приходят, отбирают товар подчистую. А кто вякнет — пулю в лоб.
— Ну солдаты же город защищают, — сказал Коля. — Война войной, а обед по расписанию.
Великан оглядел Колину пехотную шинель, сапоги:
— А ты чего ж не защищаешь?
— Я на задании. Капитан дал. Не твое дело, в общем.
— Этот капитан тебя с пацаном за яйцами, что ли, послал? — Верзила ухмыльнулся. Зубы сверкнули в черной бороде чистыми игральными костями. Он, разумеется, не поверил Коле. Да и кто бы поверил?
Мы шли вдоль перемерзшей Фонтанки. На льду валялись брошенные трупы, некоторые — под дерюгой, придавленной камнями, с каких-то уже сняли все теплое. Их белые лица уставились в темневшие небеса. Просыпался вечерний ветер — одной мертвой женщине он намел на лицо длинные светлые волосы. А ведь она ими когда-то гордилась, мыла их дважды в неделю, перед сном по двадцать минут расчесывала. И вот теперь они пытались защитить ее, мертвую, от посторонних взглядов.
Великан привел нас к кирпичному пятиэтажному дому — все окна забиты фанерой. На гигантском — в два этажа — плакате молодая мать несла мертвого ребенка из горящего дома. «СМЕРТЬ ДЕТОУБИЙЦАМ!» — кричали буквы. Порывшись в кармане, бородатый извлек ключ и отпер парадное. Придержал перед нами дверь. Я схватил Колю за рукав.
— А чего сюда яйца не вынести? — спросил я великана.
— Я умею дела делать, потому и жив еще. И на улице дел не веду.
У меня сжалась мошонка — робкие мои яички стремились заползти поглубже в тело. Но я родился и вырос в Питере, я был отнюдь не дурак и постарался, чтобы голос меня не выдал:
— А я не веду дел в чужих квартирах.
— Господа, господа. — Коля широко улыбнулся. — К чему нам эти подозренья? Дюжина яиц. Говори свою цену.
— Тыща.
— Тысяча рублей? За дюжину яиц? — Я рассмеялся. — Не иначе Фаберже?
Чернобородый гигант, не отпуская дверь, глянул на меня так, что я сразу умолк.
— На рынке за стоху грязь стаканами продают, — сказал он. — Что лучше, яйцо или стакан грязи?
— Послушай, — произнес Коля. — Ты здесь весь день можешь стоять и торговаться с моим маленьким еврейским другом — или же мы уладим все, как честные люди. У нас есть триста. Больше нет. Договорились?