Город семи королей

Серова Марина Сергеевна

— Ну… не знаю, — неуверенно сказала ошеломленная моим натиском секретарша.

— Всего лишь десять минут, не больше… — с мольбой глядя на нее, попросила я.

— Ну хорошо, я спрошу.

— Спасибо, спасибо вам большое! — благодарно затараторила я.

Секретарша скрылась за дверью кабинета. А через некоторое время снова появилась в приемной и сообщила, что я могу войти.

Еще раз поблагодарив ее, я направилась к кабинету Яковлева.

Когда Борис Степанович с группой товарищей проходил мимо меня по коридору, я не очень хорошо разглядела его лицо, зато смогла оценить габариты. Это был о-очень крупный мужчина! Но войдя в кабинет, я смогла

составить полное впечатление об этом человеке.

Борис Степанович имел довольно грубые черты лица, что, в общем-то, подтверждало теорию о прямолинейном и негибком характере. Огромная челюсть и большой рот говорили об упрямстве и склонности к низменным удовольствиям. Маленькие глазки, низкий лоб… Не было никакого сомнения в том, что такой человек сломает чужую судьбу и даже не чихнет.

Но, разумеется, в мои планы не входило сейчас говорить ему об этом. Напротив, я должна была приложить максимум усилий, чтобы расположить к себе Яковлева, вызвать у него желание говорить. Впрочем, было видно невооруженным глазом, что я уже добилась кое-каких успехов. Едва только Яковлев кинул взгляд на мои джинсики, как непроизвольно начал улыбаться.

— Здравствуйте, — растянув рот почти до ушей, сказала я.

— Добрый день. Присаживайтесь.

— О… спасибо большое…

Выдвигая для себя стул, чтобы сесть, я под видом очаровательной детской неуклюжести приняла такую позу, что уважаемый Борис Степанович имел полную возможность рассмотреть интересный разрез на штанине под ягодицей. После этого беседа пошла как по маслу.

— Э-э-э… ах… что-то я… прямо разволновалась. Даже не знаю, с чего начать, — играя глазками и участив дыхание, заговорила я.

— Начните с главного, — милостиво разрешил Яковлев.

— С главного? Да, действительно… действительно, начну с главного.

Я еще выдержала небольшую паузу, продолжая стрелять глазами в разные стороны, и заговорила:

— Видите ли, я… работаю в газете… — Я достала липовые корочки. — Вот, пожалуйста.

Яковлев невнимательно взглянул на карточку, которую я ему протянула, и снова обратил свой взор ко мне.

— Так, — ободряюще сказал он.

— Ну вот. И я работаю над статьей, в которой рассматриваются проблемы, связанные с процедурой оформления участков под застройку. Известно, что это достаточно сложная и длительная процедура, и мне бы хотелось в общих чертах обозначить основные этапы, которые должен пройти человек или организация, имеющие намерение получить под застройку земельный участок. Кроме того, поскольку сама я недостаточно компетентна в этом вопросе, я простой журналист, — скромно потупив глазки, сказала я, — то мне, конечно же, очень хотелось бы получить комментарий человека, разбирающегося в этих вопросах.

Яковлев довольно хмыкнул.

— Но что же я… Чем же я могу помочь вам? — заскромничал он.

— О! Очень многим! Вы, например, можете рассказать о процедуре получения согласований. Так сказать, осветить проблему изнутри. Вы ведь наверняка участвуете в этой процедуре? Так вот, может быть, вы расскажете что-то и о своей роли…

— Ну… моя роль… в общем-то… невелика, — опустив глазки, проговорил Яковлев.

— Никогда не поверю.

— Нет, на самом деле, это действительно так. Видите ли, я — одна из последних инстанций, и, в сущности, мои функции очень просты — просмотреть, все ли необходимые документы на месте, проверить правильность их оформления и после этого завизировать. Только и всего.

Хотя Яковлев и старался изобразить из себя скромника, но это у него очень плохо получалось.

Сразу было видно, что играть такую роль он не привык. Поэтому, как он ни опускал глаза, как ни пытался добавить мягкости в улыбку, все равно в каждой черточке его лица сквозило: «Вот, посмотри! Посмотри, какой я! Без моей подписи здесь ни одна муха не зажужжит. Я — царь и бог. Захочу, скажу, что все правильно, и тогда — живи; не захочу — ходить тебе по инстанциям до конца дней своих».

Конечно, я очень хорошо понимала этот подтекст, и это отнюдь не добавляло мне расположения к господину Яковлеву, которого и так было не слишком много. Но, подойдя к проблеме с другой стороны, я увидела, что мне предоставляется прекрасная возможность воспользоваться слабыми струнками Бориса Степановича, которые он сейчас так неосторожно показал мне.

Следующие минут пятнадцать мы вели перекрестный обстрел фразами. Я изо всех сил напирала на то, какой он важный человек, этот господин Яковлев, а он, в свою очередь, старался преуменьшить свое значение. Из ложной скромности, разумеется.

Это было неплохо в смысле создания нужной атмосферы разговора, но в практическом плане пока ничего не давало. Поэтому я решила направить беседу в несколько иное русло.

— Нет, все-таки вы напрасно придаете так мало значения своему статусу, — пыталась я убедить скромного начальника. — Ведь подобное положение дает очень большие возможности. И не только в решении каких-то, скажем, профессиональных вопросов, но и вообще… в плане… ну, как это сказать… в плане влияния на людей, что ли.

— То есть? — выразив на лице непонимание, спросил Яковлев.

— Ну… как это сказать… Например, если вы видите, что произошла какая-то несправедливость, то, имея более широкие возможности, чем простые смертные, вы можете гораздо оперативнее ее устранить.

Я понимала, что выхожу на очень скользкую дорожку. Но я не видела перед собой другого пути, который мог бы привести к случаю с поваром.

Впрочем, пока мои опасения не оправдывались. Яковлев, пребывающий в нирване от моих предыдущих похвал, похоже, не заподозрил ничего сомнительного в моих последних словах.

— Да… справедливость… — машинально повторял он, — справедливость это…

— Вот, например, этот вопиющий случай с вашим сыном…

— Случай с моим сыном? Какой случай?

Да, это была ошибка. Мне надоело переливать из пустого в порожнее, захотелось поскорее перейти к сути дела, я поторопилась, и переход получился слишком резким. Все благодушие и расслабленность в один миг слетели с Яковлева, как будто их никогда там не было.

— Ну как же… ведь с ним так по-хамски обошлись в этом ресторане… история была настолько вопиющей, что неудивительно, что она получила общественный резонанс, — из последних сил пыталась я спасти положение. — Хотя я ни минуты не сомневаюсь, что вы, как человек деликатный, наверняка попытались замять дело.

Но моя уверенность в безграничной деликатности господина Яковлева не имела под собой никаких оснований. Глядя на перекошенное от ярости лицо, бывшее за минуту перед тем таким довольным, я понимала, что сейчас именно мне придется испытать на себе всю силу такого смертного греха, как гнев.

— Какой еще резонанс? Что это вы тут несете? Какая история?

— Но как же… все об этом говорят… что вам пришлось пережить… очень тяжелые моменты.

— Какие моменты? Кто говорит? Услышали сплетню, так и рады повторять, как попугай, на всех перекрестках? Да-а, вы, журналюги, все такие! Вам только палец дай, вы и руку оттяпаете. Да еще вместе с головой.