Город пропащих

Граков Александр

Федор понимал, что объяснять ничего не надо, потому что не сможет он объяснить. Но Аджиев явно ждал объяснений или каких-то слов.

– Да все ништяк, - выклюнулась откуда-то фраза.
– Я, Артур Нерсесович, не "жорик", но вот костоломом быть не могу... Короче, не моя это маза...

– Он у нас вольный стрелок, - хихикнул кто-то в углу. И тут только Федор увидел тихонько стоящего у окна Степана, улыбавшегося сладенькой гадкой улыбочкой.

Он ничего не соображал, когда молниеносно метнул в него хлебный нож, лежавший на краю стола.

Степан

и мигнуть не успел, как острое, хорошо заточенное лезвие вошло ему в горло. Он нелепо всплеснул руками и осел, булькая кровью, залившей ему всю грудь.

Аджиев побелел, но головы не повернул туда, где валялся его верный сатрап.

– Готов?
– тихо спросил он.

– Не знаю...
– пожал плечами Федор.
– Достал он меня.

Рука сама потянулась к рюмке. Он выпил, теперь уже запомнив навсегда, как преодолевать страх.

– Да ты артист, - уважительно сказал Аджиев и, поднявшись, громко позвал: - Эй, там, врача позовите, Анатолия сюда...

При этом он по-прежнему старался не оглядываться назад. В коридоре забегали.

Федор встал и, не дожидаясь развязки, пошел вон из комнаты.

Дом празднично светился огнями, как будто был полон гостей.

Стреляный, позабытый всеми, метнулся к бане, достал из потайного кармана брюк нужную отмычку: они у него имелись на все случаи жизни.

Дождь продолжал лить не переставая. Но громыхало теперь так, что треск стоял по всему лесу, грозно сжавшему в кольцо человеческое пристанище.

Пошуровав в замке, Федор ввалился в предбанник, затем отворил вторую дверь. Василий по-прежнему недвижимо лежал на скамье, только его опять привязали. По углам валялись еще два тела в каких-то мешках - лишь головы торчали лицом вниз. Это обстоятельство осложнило задуманное. Но он решился: осторожно приблизился к Ваське и начал пихать ему в рот одну за другой заначенные еще днем таблетки. Наверное, их было мало, но это оказалось все, что он сумел увести из аптечного шкафа буквально из-под носа Степана перед тем, как пойти на озеро. Голова хрипел и давился, но послушно глотал одну за другой крохотные шарики, точно ребенок, отдавшийся на волю заботливой матери.

Фляжка всегда была у Федора с собой, он приложил ее к губам Головы. Тот дернулся, ловя благодатные капли, всхлипнул. В углу завозился, застонал один из лежащих в мешке. Наконец Голова откинулся и, не открывая единственного уцелевшего глаза, скривил рот в подобие улыбки.

Федор машинально утер ему ладонью мокрый подбородок, и Голова успел коснуться губами его руки, поцеловал. Федор отдернул кисть, как ужаленный, и выбежал наружу, успев закрыть за собой все двери. И провалился, растаял в темноте.

– Сдох... Сдох, сука!
– бесновался Аджиев в тесном предбаннике. Почему сдох? Анатолий! Где Анатолий?

– Да ведь он повез Степана...
– тихо откликнулся кто-то из толпившихся на ступеньках бани охранников.

Артур Нерсесович мгновенно остыл и, тяжело дыша, привалился к косяку двери. Теперь важно было не наделать еще ошибок. Конечно, его личный врач знал, куда поблизости

можно было без лишней огласки пристроить тяжелораненого. Аджиев только не мог понять до конца, нужно ли было это лично ему, Артуру Нерсесовичу, чтобы Степан выжил. Конечно, этот бывший омоновец на протяжении последних пяти лет служил ему верой и правдой, и он, если выживет, найдет возможность скрутить башку этому заносчивому уркагану. Вдвоем им в его свите не служить... Степана Аджиев в деле проверял не раз, что-то получится еще из новенького и так ли уж он ему обязан? Никому Артур Нерсесович не был обязан. Он покрутил головой: среди охранников Федора не было.

– Где Федор?
– грозно спросил он.

– Наверное, опять на озере, - угодливо откликнулся Петр.

Все молчали. Ветер осатанело рвал верхушки деревьев. Дождь пошел редкий, но похолодало, и Аджиев поежился.

– Приведи сюда, - приказал он, обращаясь к Петру.
– Да закончим с этими...
– Он не договорил, но все поняли, о чем речь.

Аджиев сидел на террасе, накинув дождевик, когда появился совершенно промокший Федор в сопровождении Петра.

– Твой Васька загнулся.
– Аджиев пристально посмотрел на подошедшего.

Федор стоял с непроницаемым лицом. Теперь никакие силы мира не смогли бы вывести его из себя.

– Что мне Васька? Измолотили, вот и откинул копыта. Он ведь говенной породы, интеллигент... Жила лопнула.

– А, пошел ты...
– махнул рукой Аджиев.
– Учить будешь.

Видно было, что он выдохся, хотя наверняка выпил еще. Федор заметил на столе перед ним ополовиненную поллитровку "Смирновской".

– Я разберусь...
– пробормотал Артур Нерсесович и встал.
– Давай в баню... И вы, трое, со мной.

Он указал на Петра и еще на двоих "быков", приехавших в джипе.

"Только бы выдержать эту ночь", - думал Федор, сам не зная, почему именно эту ночь, но так ему показалось: скоро обязательно что-то в его судьбе должно перемениться.

Скамья стояла на прежнем месте, но тела Васьки на ней уже не было.

Аджиев дернулся было к ней, но, не дойдя шага, остановился, рявкнул:

– Стул принесите.

Петр быстренько смотался за стулом. Все молчали.

Федор скользнул по пустым лицам "быков", оставшихся у двери, на мешки не смотрел, присел на корточки у стены, достал сигареты. Его познабливало, мокрая одежда неприятно холодила тело.

Аджиев сел, закинув ногу на ногу, и приказал:

– Посадите их лицом ко мне.

"Быки" перевернули людей в мешках и пристроили к стенке в полусидячих позах.

Федор курил, поглядывая в потолок, но не удержался: кинул взгляд в ту сторону. Две окровавленные, в синих подтеках головы торчали из грубой рогожи. На этих лицах уже не было никакого выражения, даже страдание покинуло их. Из глаз, устремленных в никуда, смотрел на Федора потусторонний мир.

– Ну что, орлы, - осклабился Аджиев, - деньги, за меня полученные, все прогуляли? Мало вам давал? Пожадничали?