Город пропащих
Шрифт:
Мирон пьет что-то бархатистое и обжигающее, и в глазах его всплескивают искры.
– Мотя...
– шепчет он, касаясь его руки, украшенной перстнем с аметистом.
– Друг мой, - жеманный голос хозяина останавливает его, - я уверен, ты ведь пришел по делу. Расскажи мне о нем, чтобы больше к этому не возвращаться.
Мирон Львович медленно приходит в себя. Накатившая волна вожделения угасает легкими толчками сердца в груди.
– Мотя, - хрипит он, - я пришел посоветоваться по двум делам. Ну, первое, ох как не хочется об этом говорить...
Хозяин
– Ну, первое, - продолжает Мирон Львович, несколько успокаиваясь, - меня достал Шиманко...
В голове у него туман, и он совершенно забыл все те слова, которыми собирался изложить придуманную версию.
– Достал до предела... Я бы ушел от него, тем более что "Руно" он совсем забросил. Ты не знаешь, где бы я мог достать хоть что-то против него, ну, чтобы не приставал... Припугнуть чем-то... Понимаешь?
Мотя улыбается по-прежнему нежно. Глаза его скользят в сторону, пробегают по картинам на стене.
– А второе?
– простодушно спрашивает он.
– Второе?
– тупо повторяет Мирон Львович.
– Да, второе. Мне предложили, скажем так, эротическую коллекцию. Надо бы оценить, стоит ли она того, что за нее просят.
– Что же там?
– интересуется Мотя.
– Там несколько десятков альбомов, отпечатанных по частному заказу в Париже и Лондоне в начале века... Маркиз де Сад, Аполлинер, римские способы любви с древних фресок...
– Римские способы любви...
– повторяет Мотя, делая губы трубочкой, - как интересно! Знаешь, Мирон, - помолчав, вновь говорит Мотя, - насчет первого - я как-то совершенно далек. Но я всегда считал, что твоя связь с Генрихом долго не продлится. Бедный ты, наверное, этот мужлан утомителен. А вот с коллекцией я помогу, у меня есть человек, который прекрасно разбирается в таких штучках. Я дам ему твой телефон.
"Полный облом", - уныло думает Мирон. Очарование вечера застилается деловым неуспехом.
Теперь он совершенно не способен продолжать начатую игру, да и вид Моти кажется ему уж слишком претенциозным. Он вяло ест, не разбирая вкуса блюд и не замечая иронической насмешки в глазах хозяина.
Где-то около девяти вечера раздается звонок в дверь.
– Ты ждешь кого-то?
– встряхивается Мирон.
– Да, обещал зайти один знакомый. Но ты нам не помешаешь, - лукаво замечает Мотя.
– Посидим втроем.
Но Мирон собирается уходить. В прихожей он сталкивается с молодым мужчиной с аристократической внешностью. Мотя представляет их друг другу. Но Мирон и без представления узнает известного телевизионного ведущего.
Ночью Мирону звонит Зяма и сбивчиво рассказывает о том, что ему удалось узнать. Сонный Мирон Львович, проклиная исполнительного Павлычко, вполуха слушает его рассказ.
Зяме удалось выйти на одного из чудом уцелевших ребят из "бригады" Лесного. И тот совершенно точно подтвердил ему, что компромат на Аджиева они получили через людей Шклявого.
– Какие люди у Моти?!
– чуть ли не кричит в трубку Мирон.
Бросив трубку. Мирон пытается уснуть, но сон не идет к нему. Он ворочается с боку на бок, впервые задумывается о Моте, его связях и происхождении его богатства, вспоминает, когда познакомился с ним, восстанавливает в памяти минувший вечер до мельчайших подробностей и вдруг понимает, что Мотя Шклявый классически обставил его.
В тот вечер вдруг хлынул ливень, едва они вошли в парк, а у них не, было зонта. Набухшая пелена небес, не выдержавшая скопившейся влаги, вдруг пролилась на них потоками воды. И они вместо того, чтобы бежать и прятаться в какие-нибудь павильончики, застыли, обнявшись, будто мокрые деревья.
Елена идет теперь по парку одна. Он малолюден днем, не работают аттракционы, лишь огромное колесо обозрения медленно и бесшумно вращается в вышине, никого и никуда не унося из пределов очерченного им навсегда круга.
Редкие прохожие оглядываются на нее, а она ведь так старалась одеться попроще, но, видно, ее лицо, беспомощное и тоскливое, настолько контрастирует со всем ее обликом и осанкой, что Елена невольно обращает на себя внимание.
К пристани приближается пароходик, и женщина, взяв билет, торопливо спускается по шатким настилам вниз. От воды сладковато пахнет нефтью. Елена поднимается на палубу и садится впереди.
Сколько дней и ночей он уже в Москве? Буквально рядом - протянуть руку и взъерошить жесткие волосы, коснуться губами загорелой щеки... Почему совсем не звонит ей? Пусть бы только молчал, а она слушала бы его дыхание, повторяя: "але", "але"...
Мимо плывут мосты и набережные, женщина смотрит на железного Петра, чувствуя себя лилипутом перед Гулливером, а храм Христа Спасителя слева кажется ей грандиозной декорацией, оставшейся от спектакля, который никогда не будет поставлен.
Елена выходит у Кремля, идет через Красную площадь, ставшую такой обычной после того, как на ней стали устраивать шоу с кривляниями и плясками. Под ногами валяются обертки от жвачки, жестянки из-под колы и пива... Кукольный городок Манежа, бывшая улица Герцена... Чайковский, дирижирующий умолкнувшей навеки музыкой...
Неужели город кажется ей чужим только потому, что она так одинока? Она смотрит с надеждой на лица встречных, пытаясь уловить на них хоть каплю радости, но видит лишь усталую озабоченность или равнодушие. В редких случаях любопытство.
У здания ТАСС она находит чистенький новый телефонный автомат и дрожащей рукой набирает знакомый номер. Его дом совсем рядом отсюда, стоит только пройти переулками.
Ефрем Борисович подходит почти сразу же. А она, услышав его голос, мгновенно забывает все приготовленные слова. Но тут же пугается, что он сейчас повесит трубку, и выдавливает из себя:
– Ефрем...
– Елена?
– произносит он так, словно вообще не ждал ее звонка.
– Да, ну, конечно... Ты почему-то пропал, я узнала, что ты вернулся, и не звонишь...