Город праха
Шрифт:
— Нет, я не об этом. Он действительно втайне встречался с отцом.
— Почему ты сказал, что это мы подвели его? Ты считаешь, что он ни в чем не виноват?
— Идти к отцу было невероятно глупо с его стороны. Валентину нельзя верить. Но когда Лайтвуды отвернулись от Джейса, что ему оставалось? Он еще мальчишка, ему нужны родители. Лайтвуды дали ему понять, что он им не нужен, и он пошел искать поддержки в другом месте.
— Я думала, что искать родительской поддержки он будет у тебя, — сказала Клэри.
— Я тоже, — ответил Люк с бесконечной печалью. —
Из кухни доносились едва различимые голоса. В гостиной уже прекратили кричать и ругаться. Теперь самое время уйти. Майя оставила на постели Люка наскоро нацарапанную записку и подошла к окну, которое последние двадцать минут пыталась открыть, пока наконец не справилась с заржавевшими петлями. С улицы тянуло прохладой — стоял один из тех осенних дней, когда небо невозможно голубое и далекое, а ветер слегка пахнет дымом.
Майя вскочила на подоконник и посмотрела вниз. Когда-то, до обращения, такая высота была бы для нее опасной, но теперь она помедлила пару секунд, прикидывая, как уберечь раненое плечо, и спрыгнула на задний двор. Оглянулась на дверь — никто не спешил выбегать на крыльцо, никто не мешал ей уйти.
Майя почувствовала внезапный укол разочарования. Не слишком-то их волнует, что она делает… Перебравшись через ограду из металлической сетки, Майя оказалась на улице. Никто никогда не обращал на нее внимания, никто не считался с ее чувствами. Кроме Саймона.
При мысли о Саймоне она поморщилась от стыда и припустила по переулку в сторону Кент-авеню. Конечно, она солгала Клэри, что ничего не помнит. Перед глазами стояло лицо Саймона в тот момент, когда она шарахнулась от него. Самое удивительное в том, что Саймон до сих пор казался ей человеком. Куда человечнее многих.
Майя перебежала через дорогу, чтобы не светиться под окнами Люка. Улица почти пустовала — жители Бруклина не спешили вылезать из постелей воскресным утром. Майя направилась к станции метро Бедфорд-авеню, продолжая думать о Саймоне с чувством пустоты в груди. Впервые за много лет ей захотелось кому-то довериться — и вот пожалуйста, именно этот человек превращается в вампира, и доверять ему теперь невозможно.
Невозможно? А зачем тогда ты к нему идешь? В сложные моменты Майя всегда слышала в голове тихий шепот Даниэля, задающего каверзные вопросы. «Заткнись, — твердо сказала она внутреннему голосу, — даже если друзьями нам не быть, по крайней мере, я должна извиниться».
Вдруг тишину нарушил чей-то смех — он эхом отразился от высоких стен фабрики по левую сторону улицы. Майя в испуге обернулась, однако за спиной никого не было, только вдалеке какая-то старушка выгуливала собак на набережной.
Майя ускорила шаг и напомнила себе, что может обогнать почти любого человека, даже не переходя на бег, а уж если она побежит, то и подавно. Ей нечего бояться насильников и грабителей — даже несмотря на то, что рука болит так, словно по ней ударили кузнечным молотом. Когда она только приехала в Нью-Йорк, два парня напали на нее с ножами, когда она шла вечером через Центральный парк. В тот раз только Бэт помешал
Тогда чего же она так испугалась?
Майя снова посмотрела назад. Старушка ушла, на Кент-авеню не было ни души. Впереди высился заброшенный сахарный завод «Домино». Внезапно почувствовав желание как можно скорее убраться с улицы, Майя юркнула в переулок, идущий вдоль завода, и очутилась в узком проходе между стенами, заваленном пустыми пластиковыми бутылками и прочим мусором. Под ногами сновали крысы. Сюда почти не проникало солнце, потому что крыши зданий соприкасались, — и переулок напоминал темный туннель. Кирпичные стены зияли маленькими грязными окнами, разбитыми уличной шпаной. За щербатыми осколками проглядывало то, что осталось от завода: металлические бойлеры, цистерны и печи. В воздухе пахло жженым сахаром.
Майя прислонилась к стене, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, когда из теней раздался невозможно знакомый голос:
— Майя?
Она резко обернулась. Обладатель голоса стоял в самом начале переулка. Солнце светило ему в спину, и волосы сияли вокруг прекрасного лица как нимб. Темные глаза в обрамлении густых ресниц смотрели на нее с любопытством. Несмотря на осенний холод, на нем были только джинсы и футболка с коротким рукавом. Он по-прежнему выглядел на пятнадцать лет.
— Даниэль, — прошептала Майя.
— Давно не виделись, сестренка, — отозвался он, сделав шаг вперед.
Она хотела побежать прочь, но ноги вдруг сделались ватными. Майя отчаянно вжалась в стену:
— Ты же умер!
— А ты не плакала на моих похоронах. Не пролила ни слезинки по старшему брату.
— Чудовище! — прошептала она. — Ты пытался меня убить…
— Я не прилагал к этому серьезных усилий.
В руке он держал нечто длинное и острое. Нечто, сверкнувшее серебром в полумраке. Когда брат шагнул к ней, она осела на землю — ноги перестали держать ее.
Даниэль опустился рядом на колени. Теперь Майя видела, что в руке у него острый кусок разбитого оконного стекла. Ее окатила волна всепоглощающего ужаса — при виде даже не оружия в руке брата, а пустоты в его глазах. В них не было ничего, кроме глубокой тьмы.
— Помнишь, я обещал отрезать тебе язык, чтобы ты не разболтала маме с папой наши маленькие секреты?
Майю полностью парализовал страх. Она уже чувствовала, как стекло рассекает кожу, как рот наполняется кровью, — и ей хотелось умереть прямо сейчас, только чтобы прекратился этот убийственный ужас…
— Довольно, Аграмон, — раздался мужской голос.
Голос был тихий, сдержанный и несомненно человеческий. Где-то Майя уже слышала его… или очень похожий, но не могла вспомнить где.
— Как вам будет угодно, лорд Валентин, — выдохнул Даниэль с разочарованием.
А потом его лицо стало таять и рассыпаться, а вместе с ним и парализующий ужас, буквально вытягивающий жизнь из Майи. Она жадно хватала ртом воздух.
— Еще дышит. Хорошо, — произнес тот же голос. Теперь в нем слышалось раздражение. — Ты переходишь границы, Аграмон. Еще несколько секунд, и она бы погибла.