Город на холме
Шрифт:
– Добро пожаловать, Умм Тахрир! Рания, ты выросла, совсем невеста стала. Это мы для жениха марафет наводим?
– На все воля Аллаха, – ответила мама, не то чтобы сухо, но как-то грустно и обреченно.
К вечеру мы встретили отца на веранде ресторана. Я чувствовала, что солнце уже зашло. Пахло свежеиспеченной питой и мясом с мангала, звенели столовые приборы. Я услышала слова отца, обращенные к официанту:
– Принесите еще три стула.
Для кого бы это?
Я издали узнала голос Тахрира и встрепенулась ему навстречу. Судя по шагам, с ним пришло еще двое. Один из этих людей явно страдал лишним весом и гипертонией. Я услышала, как справа от меня
– Это мой товарищ по университету, Марван Манаа. Это его мать, почтенная Умм Билаль.
Все понятно. Это смотрины. Тахрир с Марваном сели рядом с отцом напротив нас. Рядом со мной села почтенная Умм Билаль. Такая почтенная, что стул под ней вот-вот сломается. Ну что это я, нельзя быть такой злой. Ничего плохого мне эта женщина не сделала. Интересно, какой он, этот Марван? Неужели мне не дадут дотронуться до его лица? Зачем ему слепая, когда кругом столько зрячих?
Почти весь вечер Умм Билаль не закрывала рта. Рассказывала про своих старших сыновей, сидящих по тюрьмам, про дочку, которая вышла замуж в Газу, “мы уже пять лет ее не видели”, жаловалась на здоровье, “диабет проклятый замучил”. На слух я насчитала пять чашек чаю или кофе по нескольку кубиков сахара в каждой. Диабет это вообще бич наших стариков, единственная, кто избежал этой напасти – Умм Кассем. Во французском католическом лицее в Бейруте ее научили, что бухать в чай половину содержимого сахарницы совсем не обязательно. Монолог Умм Билаль сопровождался чавканием и хлюпанием, а также комментариями в мой адрес и инструкциями сыну:
– Почему она у вас так мало ест?
– Что она умеет делать по дому?
– Марван, что ты сидишь как пень, скажи ей что-нибудь.
Скажешь тут что-нибудь, когда она рта никому раскрыть не дает. Ни слова от Марвана себе лично я в этот вечер так и не услышала. Но когда он прощался со всеми, его голос мне понравился.
Мы доехали на автобусе до границы между Н-1 и Н-2. Всю дорогу я проспала, набираясь сил для общения на блокпосту, и, как выяснилось, не зря. Судя по голосам, там был один еврей и двое друзов. Еврей самоустранился, и друзы оторвались на нас по полной. Все в Эль-Халиле знают, что самые несносные солдаты – это друзы, русские и те, что в кипах. И если друзов и русских я могла отличить на слух, то относительно всего остального оставалась в полном неведении.
Мама наливала нам с отцом последний вечерний чай и ставила на стол чашки с громким стуком. Это был верный признак того, что она злится и неврничает. Я думала, что это из-за упражнений на блокпосту, но отец знал маму лучше, чем я.
– Так ты против, Ханан?
– А ты нет? – вскинулась мама.
Сроду не припомню, чтобы она так с отцом разговаривала.
– Ты представляешь, что такое быть невесткой в этом семействе? Она же окажется во власти этой… этой… мадам Тенардье и жен старших братьев. Они всем коллективом будут на ней ездить. Ты этого хочешь? И потом, представляешь, какие там условия, в этом лагере? Твоя дочь будет руками собирать овечий помет на растопку. Для этого мы ее растили?
– А молодой человек на тебя впечатления не произвел?
– Хорошего не произвел. Сидел целый вечер и на Ранию облизывался. Пустили осла в виноградник.
Значит, Марван меня разглядывал.
– Подумай, кто они и кто мы. Твои предки сделали такое колоссальное состояние. Мой дед был начальником санитарной службы Бейрута. А эти, как
– Ханан! Замолчи! Они жертвы! Не смей их осуждать!
– Мне надоело это всё! Эль-Халиль! Блокпосты! Муставэтним! При наших деньгах мы бы уже давно жили во Франции, если бы твоя семья тебя хоть сколько-нибудь интересовала!
– Этот дом построил мой прадед. Когда я умру, езжай на все четыре стороны. Я – не уеду, даже если сюда вселится еще сто раз по сто муставэтним.
– Я умру первая! Моя жизнь кончена, теперь ты Ранию хочешь заживо похоронить! Почему ты не разрешил мне отвезти ее на прослушивание к Даниэлю Баренбойму [147] ? Она бы играла в его оркестре и горя бы не знала.
147
Даниэль Баренбойм – израильский дирижер и пианист. Родился в Аргентине в семье выходцев из России. Вместе с Эдвардом Саидом (см. примечание к главе 8) основал смешанный арабско-еврейский симфонический оркестр East-West Divan.
– Потому что моя дочь не будет играть на сцене, да ещё под патронажем еврея. Дома, для развлечения – сколько угодно. Но не за деньги и не перед чужими людьми.
Как так получилось, что разговор о таком личном деле, как мое сватовство перешел в дискуссию по палестинскому вопросу, да еще на повышенных тонах, да еще в двенадцатом часу ночи? Надо не допустить, чтобы отец рассердился, а с мамой я договорюсь за пять минут.
– Можно мне сказать? – жалобно попросила я.
– Говори, – раздраженно бросил отец.
– Я же даже не знаю какой он, этот Марван. Я хочу с ним поговорить. Там, где вы скажете, под вашим наблюдением. Но, если можно, без Умм Билаль.
Я услышала, как мама хмыкнула.
– Будет еще одна встреча. Дальше – посмотрим. А теперь – всем спать.
Мама поцеловала меня на ночь.
– Я лучшей жизни для тебя хочу.
На следующий день я набрала телефон Тахрира.
– Сурикат! – обрадовался он. – Какие впечатления?
– Не слабые, – честно ответила я. – Мать с отцом целый вечер ругались. Но мне разрешили еще одну встречу. Если только Марван не против…
– Марван меня достал. Он по десять раз в день рассказывает мне, какая ты красивая, и спрашивает, какие подарки тебе нравятся.
Да, мама кое в чем права. На свое пособие от комитета палестинских беженцев при ООН Марван сможет купить мне одну клавишу от пианино.
– Я приеду за тобой и посидим где-нибудь в кафе в Н-1.
– Отец разрешил? – удивилась я. – Почему вы не можете прийти к нам?
– Потому что Марвану опасно соваться в Н-2. Ты поняла?
Еще бы не понять. Значит, он в розыске, евреи его ищут.
И вот мы сидим в кафе втроем. Подразумевается, что за честью сестры брат проследит, иначе за него самого никто девушку из приличного дома не отдаст. Если бы не моя слепота, нам бы не дали прикоснуться, но сейчас Марван держит мою руку под столом. У него каждый палец как два моих, кожа жесткая. Месит бетон на какой-то стройке. Он ни разу в жизни не слышал пианино. Так хочется ему сыграть. Я повернула голову, не будучи уверенной, что смотрю на него.
– А почему евреи тебя ищут?
– Чем меньше будешь знать, тем крепче будешь спать, – как-то очень быстро ответил Тахрир.