Город без людей
Шрифт:
Узеир и сам об этом не раз подумывал. В душе он даже был согласен с ними. Но разве своей бабе втолкуешь что-нибудь? Ей хоть кол на голове теши, она все равно твердит свое: никуда, мол, из деревни не поеду... Послушался, дурак, бабу — теперь хоть ложись на плуг и помирай с голоду. Нет, хватит с него! На черта сдалась ему эта проклятая земля! Завтра же пусть жена собирается... И пусть только попробует теперь рот открыть! А если опять заартачится — всыплет ей, чтобы сидела да помалкивала, как и подобает бабе...
Размышляя так, Узеир немного успокоился. Он сам выпряг волов, снял с них ярмо и направился к телеге.
Зятья по-прежнему молчали.
На телеге лежал плуг и небольшой узелок с едой, который так и не пришлось развязать. Впереди шли оба зятя, тянувшие за собой
В деревне около чешме [7] толпились девушки, каждая из них старалась быстрее подставить свой кувшин под тоненькую струйку воды. Горбатый сын хафиза [8] уселся на куче навоза и, ковыряя в носу, смотрел на толпившихся около чешме девушек. Старуха Уркюш с куском кизяка в руке, ругаясь, гнала коз, которые успели уже обгрызть кору на нескольких деревьях. Буйволы старосты, нигде, видимо, не найдя грязи, повалились прямо среди улицы в горячую пыль и мутными, ничего не выражающими глазами уставились на Узеира.
7
Чешме — источник.
8
Xафиз — человек, знающий весь коран наизусть.
Войдя в дом, Узеир бросил в угол узелок с едой и подошел к жене:
— Завтра переезжаем в касабу. Сейчас же начинай собирать вещи! И слушать больше ничего не хочу!
Жена подняла голову и посмотрела на Узеира. Глаза его горели, ноздри раздувались, лицо как-то сразу почернело и осунулось, кончики усов задрожали и поднялись вверх. По всему его виду было заметно, что на этот раз он решил все окончательно и спорить с ним бесполезно.
Быстро собрав вещи и свалив их около двери в одну кучу, жена, дочери и зятья, усталые, повалились на свои тюфяки. На улице уже давно стемнело. В доме воцарилась тишина. Только один Узеир беспокойно ворочался с боку на бок в постели и никак не мог уснуть. Поняв наконец, что уснуть ему не удастся, он сел. Нащупал руками в темноте свои йемени [9] , встал и направился во двор. Он зажег лучину и, высоко подняв ее над головой, чтобы искры не попали на лежавшую на земле солому, вошел в сарай. Волы уставились на него, блестя в темноте глазами. В другом углу, поодаль от волов, стоял хромой осел. «От него, пожалуй, толку не будет, — подумал Узеир. — В такую дальнюю дорогу, которая по меньшей мере займет часов двадцать, хромого осла не возьмешь. Придется выгнать его в поле, пусть себе гуляет...»
9
Йемени — домашние туфли с острыми, загнутыми вверх носками.
Он все же нагнулся и осторожно приподнял больную ногу осла. Лицо Узеира болезненно сморщилось. В сердце словно что-то оборвалось. Сверху доносился легкий шелест. Это по крыше сарая гулял ветерок. Чувствовалось приближение зимы. Узеир собрал разбросанную солому и сложил ее в угол. Потом, крепко обхватив шею осла, он потянул его в тот угол, где приготовил для него настил. Осел заупрямился, стал хрипеть, упираться и, забыв о своей хромой ноге, норовил даже лягнуть. С трудом уложив осла в углу на соломе, Узеир вышел. Лицо его было мрачно, брови нахмурены, концы усов обвисли. «Наступало бы скорее утро, — пробормотал он про себя. — Скорее бы в дорогу... Пусть останусь без осла, без дома, без земли, зато душа будет спокойна и голова освободится от всех этих забот...» Он потушил лучину, забросил ее в угол двора и, тяжело передвигая ногами, направился в дом, к своему тюфяку. Дай бог, чтобы больше не пришлось ложиться в эту постель. Ему казалось сейчас, что он ложится в свою могилу...
В доме темным-темно... И в этой темноте блестит лишь пара бессонных глаз, влажных от навернувшихся слез...
В
Земля, раскрывая объятия, встречала падающие струи воды, трепетно прижимала их к своей груди, словно мать вернувшихся с войны сыновей. Узеир выскочил вместе с зятьями во двор и, промокнув до нитки, долго стоял, глядя на льющиеся потоки воды.
— Напилась землица, напилась, — бормотал Узеир. — Теперь бы пахать! Для этого ведь немного времени надо... Можно даже и вещи не развязывать... Поле один раз уже прошли, теперь бы еще разок быстро вспахать и можно будет трогаться. Пусть даже привязывают — все равно не останусь больше здесь, в деревне...
Зятья молча смотрели на вздувавшиеся пузырьками ручейки и тоже думали о земле, которая еще совсем недавно горела у них под ногами и, задыхаясь, молила о пощаде.
На улице валит снег. Узеир сидит около печи и не спеша ест тархану [10] .
— Обязательно переедем, — говорит он жене. — Коли я так решил, отступать не буду. Я же тебе не раз твердил об этом. Но, видно, чтобы вбить что-нибудь в ваши бабьи мозги, нужно сначала их лемехом взрыхлить! Не моя же вина, что снег в этом году рано выпал? И помощников нанимал, а все равно не смогли вовремя управиться. Только двести киле [11] успели посеять — и снег выпал. Скорее бы наступал Хызыр-Ильяс [12] ! Провалиться мне сквозь землю, если после него хоть на один день останусь в этой деревне!
10
Тархана — род похлебки, приготовляемой из простокваши и муки.
11
Киле — мера сыпучих тел, равная 40 литрам.
12
Хызыр-Ильяс — первый день лета, соответствует Юрьеву дню.
— Что ж, мы уедем, не собрав даже урожая?
— Не вводи меня в грех! Сразу уедем. Устроимся, а потом можно будет приехать и урожай собрать. Невелика работа. За несколько дней управимся...
Наступил и Хызыр-Ильяс. Солнце опять стало пригревать землю. Деревня, спавшая, казалось, в течение всей зимы беспробудным сном, укутавшись в снежную простыню, начала понемногу оживать. Кое-кто из крестьян уже выгонял своих волов и направлялся в поле, другие возились около куч навоза, приводили в порядок свое хозяйство, ремонтировали телеги.
С юга потянулись птицы. Под толстой корой деревьев закопошились древесные жучки. Проснувшись после зимней спячки, они с усердием принялись грызть влажную древесину.
Громко ревели и резвились ослы, застоявшиеся за зиму в своих душных и сырых сараях.
На пастбище рассыпалось большое стадо овец. Маленькие козлята и ягнята блеяли, прыгали, бодались, пробуя свои силы.
Зеленые колоски пшеницы неудержимо тянулись к солнцу.
Закончив сборы, Узеир запряг волов. Тюфяки, завернутые в красные половики, привязанные друг к другу котелки, ковшики и кружки, деревянные клетки, в которых кудахтали куры, — все было уже сложено во дворе и готово к погрузке. Почуяв какие-то перемены, старый пес, прижав уши, терся около вещей.
В последний раз Узеир обошел вместе с зятьями дом и внимательно осмотрел все кругом — не осталось ли где чего? Впрочем, жена увязала в узлы все, что только могла, не забыв прихватить с собой даже совсем ненужные мелочи. Во всем доме пусто — хоть шаром покати. И все же Узеиру кажется, что в этих комнатах с голыми стенами он забыл что-то очень важное. Для успокоения совести он еще раз тщательно обшарил все углы и, не найдя ничего, с пустыми руками вышел во двор.
— Чего стоите! — заорал он на своих зятей срывающимся от злости голосом. — А ну, кладите на телегу узлы!..