Город без людей
Шрифт:
— Журнал мод есть?
Старика тошнило от подобных нелепых вопросов. Он ничего не ответил, только сердито замотал головой.
Ах, Харилаос! Знал бы ты, как мучается твой отец!
— Две пачки «Биринджи».
Старик узнал этот голос. Поднял голову. Да, это был Рефик-бей.
Вот уже пятнадцать лет каждое утро Рефик-бей покупал в табачном киоске на углу две пачки сигарет и разбитой, усталой походкой плелся в кондитерскую «Нисуаз».
Газет Рефик-бей не брал. Если грудная жаба слишком беспокоила его, он просил стакан воды. Старый продавец не был
Рефик-бей заковылял вдоль тротуара, трясущимися руками рассовывая по карманам сигареты. Он поминутно останавливался и долго отдыхал. Проделав за двадцать минут путь в десять шагов, он наконец вошел в «Нисуаз», сел на свое постоянное место, за столиком у окна, уставился утомленным взором на улицу и принялся ждать.
Рефик-бей ждал ее страстно, нетерпеливо вот уже пятнадцать лет. Надежда ни на мгновение не покидала его. Женщина ушла пятнадцать лет назад. Предлогом послужила пустяковая ссора. У нее были рыжие волосы и лиловые сладострастные губы.
Рефик-бей не придал ее уходу никакого значения, решив, что она, как всегда, ушла к матери и вечером, как всегда, вернется домой. Но она не появилась ни вечером, ни на следующий день. Встревоженный, он помчался к теще, затем к свояченице. Где он ее только не разыскивал!.. Поиски не увенчались успехом. Женщина ушла навсегда, безвозвратно.
Рефик-бей думал, что сойдет с ума. Он не ел, не спал. Глядя на окружающих невидящими глазами, слушая и ничего не понимая, он, как бездомный бродяга, шатался целыми днями по городу. Работу бросил. Даже не зашел за расчетом в контору, где трудился много лет, к которой привык, как привыкают к любимому костюму или носовому платку.
Рефик-бей начал жить на доходы от дома и нескольких лавочек, которые достались ему в наследство от отца. Он с каждым днем дряхлел, старился. Наконец бедняга понял, что у него не хватит сил бродить всю жизнь по городу в поисках рыжеволосой женщины с лиловыми губами. Он сделался завсегдатаем кондитерской «Нисуаз», ежедневно садился за столик у окна и ждал.
Стамбул — большой город. Но в какой бы его части ни жил человек, он обязательно рано или поздно пройдет по Бейоглу, особенно если это рыжеволосая женщина с лиловыми губами.
Пятнадцать лет изо дня в день Рефик-бей заходил в одну и ту же кондитерскую, садился за один и тот же столик, смотрел на одну и ту же улицу. Ждал. Волосы его поседели, спина сгорбилась, одежда обветшала. Но чувства в сердце по-прежнему оставались свежи, надежда ни разу не покинула его. За эти долгие годы по проспекту прошло много старух, седых, с отвисшими губами. Рефик-бей не обращал на них внимания. Он ждал ту, рыжеволосую, со сладострастным ртом.
Минуло пятнадцать лет, а она все не появлялась.
Рефик-бей смотрел на улицу застывшим взором. То, что сейчас рисовало его воображение, ушло от него навсегда. Первая любовь, свадьба, ночь, когда они с любимой остались вдвоем...
Воспоминания об этих первых чувствах порывисто, беспорядочно, как весенние бабочки, порхали в его воспаленном мозгу. Только первые, свежие, самые свежие...
Официантка, ничего не спросив, поставила перед ним чашку кофе, не очень сладкого. Затем поспешно кинулась к телефону.
— Oui, madame, ici «Nicoise».
— …
—Monsieur David, n’est-ce pas?.. Oui, troisieme etage. Je le sais.
— …
— C’est compris, madame [56] .
Мадам Давид повесила трубку и взглянула на стенные часы: половина восьмого.
— Приготовь какао, сейчас принесут пирожные! — крикнула она служанке. — Мосье вот-вот встанет.
Мадам Давид распахнула окно.
«Наверно, будет жарко... — подумала она. — После обеда поеду к Элизе... И детей возьму. Пусть поиграют в теннис».
56
— Да, мадам, это «Нисуаз».
— …
— Господин Давид, не так ли? Да, третий этаж. Я знаю.
— …
— Понятно, мадам (франц.).
Она подошла к двери спальни, приоткрыла ее. Мосье Давид равномерно похрапывал. Мадам улыбнулась: «Поздно лег, бедняжка. Пусть немного поспит...»
А накануне вечером мосье Давид давал ужин в «Парк-отеле» в честь представителя одной американской фирмы.
Мадам Давид осторожно, почти с нежностью, закрыла дверь, прошла к себе, мурлыча мотив обожаемой ею песенки из кинофильма: «Гуд бай, Аманда...»
Вошла служанка.
— Какао готово, мадам.
— Вот как? Мосье еще не встал. Смотри, чтобы не остыло... Гуд бай, Аманда...
Она не выдержала, открыла крышку радиолы, поставила пластинку, нажала кнопку. В гостиной зазвучал голос тенора:
Адьёс, адьё, адью...Этажом ниже проживала семья Салих-бея, одного из руководящих работников муниципалитета.
Жена Салих-бея вскочила с места:
— Да накажет их аллах! Опять начали на рассвете!.. Мешают заниматься мальчику! Айше, сбегай!
Сиротка-служанка, девочка лет шестнадцати, пулей вылетела из комнаты и помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.
Не прошло и минуты, как тенор умолк.
Джемиле-ханым на цыпочках подошла к кабинету сына, тихонько приоткрыла дверь.
Мурад сидел за столом, заваленным книгами и тетрадями.
— В чем дело, мама? — вскинул он голову.
— Ах, дитя мое, тебя не сбили? Сумасшедшая баба наверху опять включила на полную мощность свою шарманку! Я послала Айше и велела выключить.
Мурад улыбнулся.
— Нет, мамочка, не сбили, не беспокойся. А теперь оставь меня одного.
— Да сделает аллах твои ум ясным, дитя мое!