Горит восток
Шрифт:
Па-арень!.. — погрозил ему стрелочник.
Это, чтобы запомнить я, — в Савва опять загородился ладонью, — только запомнить. А чтобы позубоскалить — ни-ни!.. Право! А для хорошего знакомства нашего, Кузьма Прокопьевич, теперь и расскажи мне, где бы снять квартиру. Понятно, что и с хлебами.
С хлебами? Можно и с хлебами. Сказать тебе — это сколько угодно! Вот перейти через пути, за Уватом, там каждая баба держит нахлебников. Как ни считан, хоть малая, а все выгода от них остается. Попробуй зайти к Филиппу Чекмареву. Лучше его хозяйки никто обед не
А как его найти, Филиппа этого?
Найдешь! Не кошелек с золотом.
Попрощавшись с Кузьмой Прокопьевичем, Савва перешел через пути и, прежде чем косогором подняться в поселок, уселся под кустиком боярышника, росшего в изобилии у самого железнодорожного полотпа. Развязал свой узелок и переоделся. Надел ярко-синюю шелковую рубаху, подпоясался витым с кистями пояском, суконкой протер сапоги и перебросил через руку новенький пиджачок.
Эх, это рубаха! — крикнул ему из кустов босоногий мальчишка. — Ишь ты, ровно стеклянная блестит!
Рубаха хорошая, — с достоинством сказал Савва, увязывая снятый дорожный костюм в узелок, — такой рубахи не найдешь на весь ваш Шиверск.
Разыскивая Филиппа Чекмарева, Савва долго бродил по беспорядочным улочкам железнодорожного поселка.
Наконец ему указали дом Чекмарева.
Строгая, симпатичная женщина, одетая в серенькое с мелкими колечками ситцевое платье, встретила Савву у порога.
Здравствуйте! Я к вам на хлеба да заодно и квар~ тирантом хочу устроиться, тетя, — сказал он, входя, снимая фуражку и поправляя рассыпающиеся кудри. — Можно будет? Кузьма Прокопьевич к вам зайти посоветовал.
Женщина отступила, спрятала руки под фартук, внимательно посмотрела на парня и, немного подумав, ответила:
Кузьма Прокопьевич своим умом живет, я — тоже
своим.
Ваш ум в сто раз умнее его ума, тетя, — бессовестно льстя, сказал Савва. — Значит, можно надеяться?
Приезжий? — Лесть Саввы нисколько не тронула женщину.
Приезжий. Из Нижнего. В здешние мастерские хочу поступить.
А чего в Нижнем тебе не жилось? Зачем в Сибирь к нам пожаловал?
Да как вам сказать, тетя… Ехал-то я в Красноярск, к деду, а приехал— деда уже и на свете нет, умер он. А в Красноярске на работу никак не устроишься. Ну, я сел снова в поезд — и дальше! Тут, мне сказали, привольнее жизнь н рабочие требуются, — ответил Савва п повел носом.
Пахло такими вкусными, крепкими щами и пирогами, должно быть с черемухой, что ему смертельно захотелось есть. Спасибо Кузьме Прокопьевичу, хороший дал адрес!
Но женщина вдруг отрицательно качнула головой.
Нет, не возьму, — коротко сказала она.
Да почему же, тетя? — испугался Савва. Ему так понравилось здесь все: и эта строгая, спокойная женщина, и чистота маленькой комнатки, и запах вкусного, сытного обеда.
Так. Не возьму, — решительно повторила женщина. — Ты прости меня, а не возьму.
И никак?
Никак.
А может, все-таки?..
Ни под каким видом.
Ну что же, тогда извините за беспокойство.
В сенях он столкнулся с черноглазой темноволосой
Вот медведь! Как деревянный! — охнула она, потирая ушибленный бок. — Насквозь пробил меня своим локтем.
Не может быть, барышня, — развел руками Савва, — вы бы меня тогда кровью забрызгали.
Вот еще, стану я зря своей кровью брызгать! — фыркнула девчонка и показала язык. — Медведь ты, медведь… Деревянный…
Савва только покрутил головой.
Выйдя от Чекмаревых, он пересек улицу наискось, поднялся еще выше в горку, за поселок, и, сунув за спину узелок, привалился к толстой березе. Ласково голубело теплое июньское небо, быстро бежали к востоку мелкие кучевые облака. За Удой, мягкими изгибами уходя вдаль, синела тайга. Словно падали в реку прямые желтые обрывы Вознесенской горы. В конце открытого луга, на берегу Уды, дымилась водокачка. От нее к круглой и высокой водонапорной башне, что стояла невдалеке от депо, тянулся длинный земляной вал. По обе стороны железнодорожной насыпи кудрявились мелкие березнички, и подальше от нее, к заимкам, темнели сосняки. На пустыре у переезда паслось стадо коров.
Фу ты, боже мой, как здесь хорошо! — прошептал Савва, откидываясь на траву и закрывая глаза.
От лесу ветер доносил вкусные запахи растопленной смолки п начавшего цвести белоголовнпка. Словно подвешенный на ниточке, невысоко над землей махал крыльями кобчик и не двигался с места.
«Да, а все-таки надо идти искать себе квартиру, — стряхивая одолевавшую его дрему, подумал Савва и поднялся. — Почему эта женщина мне отказала, право, в толк не возьму. Чем я ей не понравился?»
Он решил было вернуться обратно на вокзал, закусить в станционном буфете или даже сходить в слободу в трактир и пообедать как следует, но тут увидел ту самую девчонку, с которой недавно столкнулся в сенях дома Филиппа Чекмарева. Она, вздев на руку сплетенную из лучины корзину, бежала к лесу.
Эй ты, медведь деревянный, — окликнул ее Савва, — погоди маленько!
Девчонка остановилась, исподлобья поглядела на него.
Чего тебе? — спросила она сердито.
Ничего, — добродушно сказал Савва и подошел к ней. — Федул губы надул! Толкаться я больше не буду. Далеко ли направилась?
В лесок. По грибы, — все еще хмурясь, ответила девчонка.
По грибы? Ух ты! — воскликнул Савва, — Растут?
Растут.
А какие грибы?
Всякие.
— И курносые обабкн растут? — Он поднял себе пальцем кончик носа.
Девчонка засмеялась.
Растут и обабки. Только вовсе они не курносые.
И язык не показывают?
Ну тебя!..
Савва я. А как тебя звать?
Веркой.
Веркой? Такую курносую прелесть? Не-ет… Я буду звать тебя Верочкой, — сказал Савва. — Разрешите, барышня?
Она потерлась щекой о плечо.
Ну чего привязался?
Кончено, — Савва поднял кверху обе руки, — я уже отвязался. Ты мне только вот что скажи, Верочка: как мамашу звать твою?
Ну, Агафья Степановна…