Горит восток
Шрифт:
Вскоре пришли Лавутин с Петром. Лавутин вызвал Ваню за дверь, строго спросил: — Это кто у тебя?
Ваня сказал горячо:
Мой друг. Сегодня в мастерские к нам поступил
на работу.
Ты почему же не спросясь позвал его? Кто, кроме тебя, его знает?
Я знаю, — сказал Ваня. Он готов был чем угодно поручиться за Порфирия. Человек, так настойчиво ищущий лучшей жизни, перенесший так много тяжелых испытаний, не подведет. Нет, нет. Порфирий не выдаст.
Да ты-то сам хорошо его знаешь? — настойчиво
Хорошо, — твердо выговорил Ваня, — головой за него отвечаю.
Как по фамилии?
Коронотов. А Лиза, которую взяли жандармы на маннберговском участке, — его жена.
Лавутин смягчился:
А-а! Вон кто! Что же ты сразу не сказал?
Ваня объяснил, что Порфирий и Лиза жили не вместе, и рассказал, почему так у них получилось. Но это дела не меняет, за Порфирия все равно он ручается, как за
себя.
Когда они вернулись в дом, Петр вел осторожный разговор с Порфирием. Лавутин с порога весело крикнул ему:
Петя! Не стесняйся. Свой человек и паш повый рабочий.
У Порфирия счастливо забилось сердце в груди. Его считают своим человеком, доверяют ему. Он весь собрался,
подтянулся.
Появились еще двое рабочих из кузнечного цеха — Севрюков и Пучкаев. Пошептались с Петром.
Морозова что-то нет. Но мы его и дожидаться не будем, — решил Петр, — давайте к столу все поближе.
Ты, Груня, поставь-ка нам чашки. Поняла? На вечеринку будто сегодня мы собрались. А сама в окошко поглядывай.
Груня им нагромоздила на стол какой попало посуды. Не так-то много было чайных чашек у нее.
Я думаю, товарищи, начнем, — сказал Терешин, когда все уселись.
Груня окликнула его от окна.
Филипп Петрович идет, — проговорила она, — и с ним кто-то еще, незнакомый.
Вот видишь, Гордей Ильич, — укоризненно заметил Лавутину Петр, — договорились мы с тобой об одном, а он и еще тянет с собой.
Я звал только его одного. Так и говорил ему, — оправдываясь, сказал Лавутин.
С ним кто еще? — спросил Петр.
К окну подбежал Кузьма Прокопьевич.
А… так с ним тот… приезжий. Вспомнил я и фамилию: Буткин.
Петр сощурился.
Ага! Ну, тогда пусть себе.
Войдя, Филипп Петрович стал креститься на иконы. Буткин прошел прямо к столу, на ходу бросив на кровать фуражку. Одет в этот раз он был не по форме: поношенный коричневый пиджак и давно не глаженные брюки.
Лавутин сидел в одном конце стола, заняв его во всю ширину, Петр с Мезенцевым — в другом. Буткин подошел сразу к Лавутину и, поздоровавшись общим поклоном со всеми, попросил Лавутина пересесть…
Мне отсюда будет удобнее, — сказал он тоном, не допускающим возражений. Он, видимо, привык быть всегда в центре внимания.
Лавутин усмехнулся, но пересел поближе к Терешину.
Итак, побеседуем? — вынув из кармана часы и взглядывая на них, спросил Буткин.
Петр,
А мы уже давно беседуем.
Да? Тогда продолжим беседу. О чем шла речь?
Речь вот о чем, — положив локти на стол и давая этим понять, что он готовится говорить обстоятельно, начал Петр. — Речь о том, как отнеслось городское начальство к нашей просьбе открыть вечернюю школу для рабочих. Лавутин и Мезенцев были вчера у Баранова. Он им решительно отказал…
Почему отказал? — быстро спросил Буткин.
…и не только отказал, но потребовал даже дать ему список, кто изъявил желание преподавать в этой школе.
Возмутительно! — воскликнул Буткин. — Но каковы же мотивы к отказу?
Мотивы такие… — усмехнулся Петр, вдвигая глубже в плечи свою большую голову. И подробно пересказал весь разговор Лавутина и Вани Мезенцева с Барановым. — Это мотивы. А суть без мотивов ясна: невыгодно нашему правительству, чтобы рабочие стали образованными. Труднее тогда будет в бараний рог их сгибать. С неграмотными с нами легче справляться.
Так нашему брату и ходить весь век в темноте, — вздохнул Кузьма Прокопьевич, — никогда к свету не вырваться!
Вырвемся, — твердо сказал Лавутин. — Ради детей своих вырвемся.
Во всяком разе, надо стараться, — поддержал его Севрюков.
Буткин тронул косточкой согнутого указательного пальца подбородок.
Этот возмутительный случай должен стать известным широкой общественности. По этому поводу должны выступить с протестами газеты. Я обещаю написать такую статью.
Не напечатают, — безнадежно сказал Пучкаев.
Напечатают, — остро глянул на него Буткин, — найдутся газеты, которые напечатают.
А и напечатают — все равно никакого толку не будет, — прежним тоном заявил Пучкаев.
Напрасно считаете так, — с легким упреком возразил ему Буткин, — сила общественного мнения велика. Даже если в данном случае положение не будет исправлено, выступление прессы принесет пользу.
А он, пожалуй, правильно говорит, — наклонился Лавутип к Петру, — как тебе кажется?
Петр утвердительно кивнул головой: «Безусловно».
Борьба за возможности образования для рабочих — это борьба за расширение их прав, — продолжал Буткин. — И, как всякая борьба, она должна вестись смело, открыто, широко. Если по одному частному случаю выступит пресса, он, этот частный случай, приобретет большое общественное значение. Мимо него не позволено будет никому пройти равнодушно. Возникнут широкие обсуждения. Определятся отчетливо точки зрения. Наметятся правильные пути. Кто желает дополнить меня?
Чего же тут дополнять? — проговорил Петр. — Все правильно сказано. Если выступят газеты, для первого раза это будет хорошо.