Горит восток
Шрифт:
Пошли неведомо откуда взявшиеся разговоры: '
Проверило наш народ начальство, видит — худых людей нет среди нас, вот и стали больше заботиться. Ведь это еще как сказать, от кого все берется: от начальства или от нас самих? Будешь ерепениться — ясно, всякого против себя обозлишь. А веди себя тихо, скромно — и к тебе будет совсем другое отношение. Заметят. Наградят…
И действительно, ни с того ни с сего под праздник успения четверым рабочим выдали наградные. Деньги пустячные, но, по пословице, не дорог подарок — дорога любовь.
Еще усиленнее начали говорить:
Вот
Лавутин с Петром встретились, перемолвились:
Слышал, Гордей Ильич, какие идут разговоры?
Как не слышать.
Подкупают. За грош хотят от рабочего целковый выменять.
Ясно. Это им выгоднее, чем, к слову сказать, забастовка.
Знаешь, Гордей Ильич, надо бы нам опять собраться. Обсудить, что происходит. И глаза народу на правду открыть.
А кого пригласим?
Пока только старых своих. Надежных.
А Филиппу Чекмареву говорить?
Тут подумаешь. У него теперь свой кружок собирается.
Хотя оно и так, — заметил Лавутин, — но сам-то Филипп вроде к нам больше тянется.
А не подведет? — задумался Петр, снизу вверх поглядывая на Лавутина.
Чем же он подведет? Там тоже свои. А если будем по пять, по шесть человек в круг замыкаться, так мы рабочих никогда не организуем.
Они поспорили, но договорились на том, что из второго кружка пока пригласить только Филиппа Чекмарева. И это даже тем хорошо, что Филипп Петрович на первое время будет как бы связывать кружки между собой.
Условились собраться вечером в понедельник. Но здесь Лавутин вдруг вспомнил, что в этот день у него младшая дочь именинница и уйти с домашнего праздника ему никак невозможно. Ребят своих он любил больше всего, и лишить их счастья повеселиться вместе с отцом ему было трудно. Терешин на это был мало податлив, но все же сказал:
Тогда во вторник.
А во вторник мы с Ваней Мезенцевым пойдем к Баранову. Вдруг задержимся. Тут, брат, точно не рассчитаешь.
Ну ладно. Значит, в среду соберемся. Тогда и про разговор свой у Баранова расскажете.
Договорились!
Хорошо.
Во вторник, в назначенный им час, Лавутин и Мезенцев, приодевшись как можно лучше, явились в приемную к Баранову.
Делопроизводитель отыскал в папке, среди бесчисленного множества бумаг, прошение рабочих, взглянул на пометку Баранова, сделанную на документе, потом посмотрел на часы.
Некстати вы пришли, господа. Роман Захарович сейчас отдыхают. Они все время бумаги подписывали.
Лавутин потянул за рукав Мезенцева, подмигнул ему:
Вот, брат Ваня. Слышишь?
И нагнулся к делопроизводителю, сказал вкрадчиво, не давая прорваться своему густому басу:
А может быть, вы сами, уважаемый, примете соответствующее решение по нашему прошению? Неудобно, и в самом деле, по таким пустякам их беспокоить, — он показал на дверь кабинета Баранова и подчеркнул слово «их». — Хотя время Романом Захаровичем нам и назначено, но мы, конечно, понимаем. И ежели можете вы, минуя…
Делопроизводитель перечитал прошение. Еще раз вгляделся в пометку Баранова. Нехотя встал.
Господа, господа! — сказал
Он исчез за портьерами, долго не возвращался и наконец, выскользнув из кабинета, широко распахнул створки высокой филенчатой двери.
Роман Захарович вам разрешает войти.
В кресле за столом не было никого. Лавутин с Мезенцевым в замешательстве остановились у входа. Потом разглядели: Баранов лежал животом на подоконнике, далеко высунувшись в открытое окно. Жирный и плотный затылок Баранова ярко блестел на солнце. Бугроватые плечи, казалось, вот-вот заставят расползтись по швам пиджак. Он был не в духе, за обедом дома поругался с женой из-за выпитой им лишней, по ее мнению, рюмки водки.
Лавутин кашлянул. Баранов поднялся с подоконника, повернулся лицом к вошедшим, постоял молча и опустился в глубокое кресло.
С чем пришли, господа? — спросил он, кося глазом на лежащее чуть сбоку от него прошение и даже не приглашая посетителей сесть.
Просим, Роман Захарович, вашего ходатайства перед епархиальным начальством о разрешении на открытие воскресной школы для взрослых рабочих, образование которые имеют недостаточное. — Лавутин заранее приготовил эту фразу: будет и коротко и ясно.
Так, — сказал Баранов, — а какое для рабочих, вы полагаете, образование достаточное и какое недостаточное?
Лавутин подумал, что трудный у них получится разговор, коли Баранов сразу нашел к чему прицепиться. Вот тебе и коротко и ясно!
Мы так думаем, Роман Захарович, — пожимая плечами, ответил он, — что для человека пределов познания нет. Чем больше будешь учиться, тем лучше.
Неизвестно еще, лучше ли, — сказал Баранов. — Я прошу точнее ответить на мой вопрос.
Как следует из приложенной к нашему прошению программы, хотя бы в объеме знаний церковноприходской школы.
Читать, писать, считать? Похвально. — Баранов пододвинул к себе прошение. — Но тут у вас написано: география, история, естествознание. Зачем вам, господа, естествознание? Жуков, лягушек препарировать? Гербарии засушивать? Пустые развлечения! Ни к чему. Анатомию человеческого тела изучать? Прямой разврат! С естествознанием в программе я не согласен. История?.. История, конечно, — он задумчиво посмотрел в потолок, — Владимир Мономах, крещение Руси, битва па Калке… Все это знать русскому рабочему полезно. Патриотический дух. Да. Согласен. А это к чему: Степан Разин, Пугачев? Чем они прославили отечество? Бунтовщики! Убрать! Мм… География?.. Господа! Негры живут в Африке, главный город в Испании — Мадрид, высочайшая в мире горная вершина — Эверест, тропик Рака расположен в северном полушарии… Вот все это я знаю, а для чего это даже мне? А вам для чего? Я поддерживаю, господа, ваше прошение, но программу обучения надо решительно пересмотреть. Оставить самое необходимое, развлечения убрать. Я посоветуюсь насчет программы с отцом благочинным и с полицмейстером, и тогда мы вашу просьбу поддержим.