Гори, гори ясно

Вран Карина

Она скользнула по мне взглядом. Странным, будто извиняющимся. Похоже, то, что она нарыла в университете, ей и самой не нравится. Тем больше поводов выяснить, что же там такое, что нежить разумную коробит?

— Хватит тянуть кота за яйца, Лен, — пожурил девушку. — Излагай.

— Я пообщалась с университетским персоналом, практикантами и студентами, — решилась наконец моя собеседница. — В летний период народу куда меньше, но и не совсем пустыня. Кто сдает хвосты, кто методички клепает... Вахта, опять же.

— И?.. — даже не пытался

скрыть нетерпение.

Пусть фырчит. Я-то знаю, что Хелен натура артистичная, и внимание ей, что стопарик для алкоголика, сладко и приятно в любое время дня и ночи.

— Началось с того, что в библиотеке я случайно пересеклась со старой знакомой, бывшей старостой, — артистичная натура не спешила переходить к сути. — Машка сейчас в аспирантуре. Ей от рождения ни связей, ни красоты, ни великого ума не выдали, все скомпенсировав упорством. Так что она всегда, сколько помню, была зубрилой. Мальчики, гулянки? Нет, Маша допоздна в библиотеке, до закрытия, а после с фонариком под одеялом, доучивает, чтоб от зубов отлетало.

— И? — повторил, вглядываясь в блескучие волны Невы справа.

— И-а, блин! — Лена цокнула, зыркнула. — Ослик такой, на тебя чем-то похож. Так вот, мы с Машей разговорились, вспомнили былое. Обычно болтали, без внушения. И речь сама собой зашла о профессоре Бельском, о его скоропостижном уходе. Маша — она на него чуть не молилась, как на святого, сошедшего с небес. Чтобы ты понимал ее отношение, уточняю.

У меня засосало под ложечкой от предчувствия.

— В день, когда Дмитрия Федоровича не стало, Маша шла в деканат, несла ведомости, — тон вурдалачки изменился, она стала предельно серьезна. — И по пути столкнулась с профессором Пивоварским. Говорит, он очень спешил, и лица на нем не было. А до того столкновения Маша припомнила еще один момент: перед ней по коридору шел высокий черноволосый мужчина в костюме. Опознать она его не смогла, а эта заучка всех запоминает, кого хоть раз видела. На лица и манеры память идеальная, зато на все остальное — почти никакая.

— К чему ты клонишь? — я потер глаза, примерно представляя себе ответ.

— После разговора с Машей я опросила всех, — холодно и сухо продолжила Хелен. — Нашла того, кто был на вахте в тот день. Кто работал в деканате. Вообще всех, кто сейчас в городе, и кого было реально опросить. Так вот, никто, кроме бывшей старосты, не помнит чужака в костюме. А у Мстислава Юрьевича и вовсе в тот день была простуда, его не было на рабочем месте.

— Твоя староста — фантазерка и врушка, выходит? — я до дрожи сжал кулаки.

— Профессор Пивоварский не предоставлял больничного за тот период, — еще суше, безучастнее продолжила моя немертвая союзница. — Впрочем, это ничего не доказывает: один день можно пропустить без открытия больничного листа в поликлинике. Что до слов Маши... Была еще одна девушка. Она утверждала... даже настаивала, что профессора Бельского... убили.

Повисла пауза. Слышно было гул мотора и свист ветра через приоткрытое окно.

«Браво,

Хелен!» — хотелось аплодировать проделанному расследованию. Но я молчал.

— Эта девушка... как бы сказать, — замялась вдруг Лена. — Про нее в универе ходили слухи. Что она и твой отец... Что она была связана с профессором Бельским... отношениями.

— Любовница? — с немалой долей иронии спросил я.

Ирония — это потому, что изменять жене, Богдане Бельской, писаной красавице, да еще и такому занятому человеку, как мой родитель... Нет, бред. Быть не могло.

В убийство поверю, не зря я сам пришел с иными вводными к схожим выводам. Измена? П-ф-ф!

— То были слухи, Андрей, — как бы повинилась за вышесказанное вурдалачка. — В бардачке документы и фото. Взгляни?

Не стал упираться, открыл бардачок. В последний момент накрыло меня мыслью, что на фото непременно окажется кто-то из моих знакомых. Кто угодно, вплоть до Аннэт...

Ошибся. Незнакомая миловидная девица, некая София Бойко. Напряг память. На похоронах отца было много народу, много лиц, далеко не все из них мне были знакомы. Только вот последнее, что мне тогда было интересно — это запоминать те лица.

— Не припомню, чтобы видел ее раньше, — покачал головой, закидывая папку с бумагами обратно в бардачок. — Она была на похоронах, ты не узнавала?

— Согласно записям, она забрала документы и уехала из Петербурга сразу после происшествия, — Лена покачала головой. — Вернулась в родную солнечную Молдавию. Адреса не оставила.

— Удобно, — хмыкнул.

— Андрей! — взвилась на сиденье моя собеседница. — Слухи — черт с ними. Важно другое: если Софа и Маша не фантазерки, а Машку я проверила от и до, выходит, Дмитрий Федорович не от инсульта умер. Его могли убить, Андрей. Понимаешь?

— Лучше, чем кто бы то ни было, — я сжал кулаки.

Она уставилась на меня долгим пытливым взглядом. Пожалуй, это хорошо, что набережная по утру не загружена транспортом, и можно вести, не глядя на дорогу.

— Ты не удивлен, — констатировала она, и в салоне повеяло могильным холодом. — Не удивлен! Ты знал? И молчал?!

И даже запахом мокрой земли в ноздри ударило. Впрочем, в последнем, скорее всего, виновата была перекопанная клумба, мимо которой мы как раз проезжали.

— Я поняла, — скрежетнула зубами Хелен. — Ты учишься. Игра в открытую, душа нараспашку — это путь к поражению. Молодец. Ладно, я уж договорю, пока есть время.

Мы уже свернули с набережной, и до моего дома такими темпами катиться нам оставалось минут пять-семь, в зависимости от того, как повезет со светофорами.

Она ошиблась, но я не стал ее поправлять. Дело в том, что я никогда не играл в открытую. Не совсем так. Я играл на своих картах: как ночью, в импровизированном покерном состязании, так и в обычной жизни вне казино. Показывал, что моя рука никчемна, если так оно и было. Повышал ставки, когда карты приходили хорошие. Не блефовал. Почему?