Горгулья
Шрифт:
Каждый раз в день поставки мы обедали вместе и обсуждали мои потребности в пергаменте на следующий месяц. Мы даже подружились, и стряпня моя нравилась ему не меньше, чем сами заказы.
Потом я нашла оформителя, у которого вкус был схоже моим собственным. Переговоры прошли довольно легко, поскольку он был молод и не слишком удачлив. Каждый месяц я снабжала его несколькими разворотами, которые нужно было украсить миниатюрами. Он также выполнял функции рубрикатора — а следовательно, мне приходилось управляться с меньшим количеством работников. Нам обоим было хорошо; он впервые в жизни смог жить на доходы
Были и еще работники, в основном вольнонаемные переписчики, но я не стану утомлять тебя подробностями.
О самом лучшем следствии своего бизнеса я сначала даже не догадывалась. Ведь я внезапно получила возможность держать в руках кучу книг. Когда мне заказывали копии Виргилиевой «Энеиды» или Цицеронова «Сна Сципиона», заказчик предоставлял на время и оригиналы — для работы. Позже стало много романов: «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, «Ивейн» Гартмана фон Ауэ и «Тристан» Готфрида. По вечерам я брала эти книги в нашу постель и читала тебе вслух. То были, кажется, самые счастливые часы наших жизней. Когда на коленях у меня покоилась книга, а на плече — твоя голова, я чувствовала: лучше ничего быть не может. Я попробовала научить читать и тебя, но тебе не хватало терпения.
Вдобавок слушать, как читаю я, тебе якобы нравилось больше.
Шло время; я стала больше руководить другими переписчиками, чем писать сама, и обнаружила, что вечерами остается достаточно сил на собственный мой перевод Данте.
Мне пришлось его забросить, когда мы переехали в Майнц, потому что не было писчих принадлежностей, а потом, когда они появились, не стало времени. Теперь мне хватало и того и другого, и я наконец поняла, что испытывала Гертруда, работая над своей Библией. Я корпела над каждым словечком, пыталась создать шедевр из перевода… да и куда мне было торопиться? Впереди у нас с тобой была вся жизнь!
В конце концов, твое ученичество завершилось. Ты получил необходимые бумаги ремесленника. После этого события принято было отправляться в Wanderjahre, «годы странствий»: путешествовать из города в город, учиться работе у разных мастеров, — но ты не собирался никуда уезжать.
Ты стал находить работу в Майнце — местные каменщики уже запомнили тебя и точно знали, что ты предпочитаешь не переезжать с места на место. Никто и не корил тебя за столь понятное желание — ведь ты был самым великовозрастным подмастерьем за историю города.
Нам в жизни так много везло, что мы едва упоминали то единственное, что до сих пор не получалось. Быть может, нам казалось, что нельзя жаловаться, или мы просто не хотели сглазить… В общем, мы пытались зачать ребенка, но мне никак не удавалось забеременеть. В глубине души я постоянно тревожилась, что в один прекрасный день ты все же сочтешь, что я не подходящая для тебя спутница. Даже не представляешь, какое облегчение я испытала в тот день, когда ты, наконец-то получив свои бумаги, объявил, что хочешь взять меня в жены!
Мы договорились о скромном обряде, однако, едва просочились слухи, все наши знакомые захотели получить приглашения на свадьбу. Мне нравится думать, что мы были такие популярные, но скорее всего народ просто
Я только жалела, что не могу пригласить матушку Кристину, отца Сандера и брата Хайнриха. Думала даже, не послать ли весть в Энгельталь. Впрочем, я понимала, что им придется отказаться, и не хотела ставить их в неловкое положение. Успокаивала я себя только одним: и матушка Кристина, и отец Сандер, и брат Хайнрих точно были бы рядом, если б только могли. А ты жалел лишь о том, что не можешь пригласить Брандейса.
Ты даже не знал, жив ли твой друг. А хуже всего, ты не мог отправиться на его поиски, не обнаружив того факта, что выжил после ожогов и, таким образом, покинул кондотту, единственным правилом в которой была невозможность побега. Ты не в силах был себе простить, что убежал стараниями Брандейса, которому самому пришлось вернуться в кондотту. Ты до сих пор иногда просыпался от кошмаров о прежних битвах.
В день свадьбы нам повезло — погода была удачная. Каменщики болтали с книжниками, евреи мешались с христианами, и все, даже бегинки, наелись до отвала. Почти все гости разбрелись по домам на заплетающихся ногах, и тогда остались только мы с тобой; нас ждала первая ночь в качестве мужа и жены.
Наутро мы проснулись, и ты подарил мне маленького каменного ангела, которого вырезал сам. По-немецки это называется Morgengabe — «утренний дар», подарок молодого мужа в знак законности нашего брака. Нашего сожительства. Я всегда думала, мне будет все равно — чтомне до любых ритуальных признаний; я и так верила в истинность нашей любви, — однако невольно расплакалась от радости.
Вскоре ты нашел постоянную работу, которая пошла тебе на пользу. Здоровье твое окрепло, работа с камнем нравилась. А я делала книги, руководила работниками и продолжала перевод «Ада». Мы часто заговаривали о переезде в дом побольше, но как-то так и не собрались. Нам нравилось жить тут, нравились наши друзья… пожалуй, и еврейский район тоже очень подходил нам, изгоям. Может, мы просто выдумали себе этот большой дом, когда захотели помечтать. Только одно могло бы сделать нас еще счастливее… а потом и это тоже получилось!
После долгих бесплодных лет я, наконец понесла. В жизни у меня не было момента радостней, чем тот миг, когда я сказала тебе об этом и увидела выражение твоего лица: ни тени страха и сомнений — лишь чудесное ожидание. Ты побежал рассказывать новости всем своим друзьям-каменщикам, а вернувшись, крепко обнял меня и принялся рассуждать, как хорошо иметь девочку, а не мальчика, или мальчика, а не девочку.
Через некоторое время мы пошли на рынок за овощами и увидели, как группа молодых людей напала на торговца, прицепившись к какой-то мелочи. Одежда у нападавших была грязная, вид самоуверенный и наглый — такой свойствен только самодовольным юнцам. Чуть в стороне за ссорой наблюдал человек постарше — смотрел пресыщено, как будто в сотый раз, на дурацкую выходку, но понимал, что вмешиваться толку нет.