Горгулья
Шрифт:
Марианн Энгел верила, что убила меня семь сотен лет назад, в порыве милосердия, только это выдумки. На самом деле я убил ее в этой жизни: не милосердием, а бездействием. Пусть ей казалось, что она освобождается от кандалов наказания, от уз своих сердец… я-то знал лучше. Я ведь не шизофреник! И все равно промолчал. Бездействовал. Убил.
Я каждый день на несколько мгновений принимаю эту действительность, большего я выдержать не в силах. Иногда я даже делаю попытку записать случившееся, пока хватает духу, но руки дрожат, а слова не идут. Я тут же начинаю снова врать, пытаюсь убедить сам себя в реальности воображаемого прошлого Марианн Энгел — хотя бы в силу того, насколько глубоко она в это верила. Уговариваю себя, что прошлое любого человека — лишь набор
Однако в глубине души я понимаю, что это просто-напросто защитный механизм, заботливо настроенный мной самим, в попытке жить с собою в мире.
Мне всего лишь нужно было сказать: «Марианн, вернись!»
Слово «палеография» происходит от греческого — «древний» и — «писать»: соответственно, палеографы изучают древние письмена. Они классифицируют манускрипты по самим буквам (размеру, наклону, почеркам), равно как и по материалам (папирус или пергамент, свитки и рукописи, виды чернил).
Хорошие палеографы способны определить, сколько писцов трудились над рукописью, выяснить их уровень мастерства, а иногда даже атрибутировать манускрипт по конкретной местности. Изучая религиозные тексты, они могут порой назвать не только конкретный скрипторий, но и каждого отдельного переписчика.
Не так давно я обратился к двум самым известным в мире палеографам: один — эксперт по средневековым германским текстам, второй — по итальянским. Я пригласил их взглянуть на предметы, которые нашел в сейфовой ячейке.
Два экземпляра «Ада», оба рукописные, но писанные разными почерками: первый по-итальянски, второй — по-немецки. Обоим, на мой дилетантский взгляд, было по несколько сотен лет.
Перед тем как озадачить палеографов, я заставил их подписать самые жесткие документы о неразглашении. Оба сочли мое требование необычным, почти нелепым, однако согласились. Надо полагать, из профессионального любопытства. Но едва я показал им рукописи, ученые тут же поняли, что к ним попало нечто исключительное. Итальянец восхищенно выругался, у германиста дернулись уголки губ. Я изобразил полнейшее неведение касательно происхождения этих книг и ничего не сказал о том, как они ко мне попали.
Благодаря огромной популярности среди читателей «Ад» — одна из тех работ, рукописные копии которых дошли до нас из четырнадцатого века. Итальянский палеограф практически не сомневался, что моя рукопись — один из самых первых списков, быть может, созданный еще в первое десятилетие после написания самой книги.
Он умолял позволить ему посоветоваться насчет этой находки с другими экспертами, но я отказал.
Германист не спешил предполагать возраст попавшего ко мне перевода, отчасти потому, что первое знакомство с рукописью обнаружило некоторые обескураживающие противоречия. Во-первых, германист недоумевал, как это столь замечательно сохранившийся манускрипт был долгое время никем не замечен. Во-вторых, складывалось впечатление, что вся рукопись создана одним человеком, что весьма необычно для документа такого объема. В-третьих, тот, кто написал эту книгу, отличался исключительным мастерством. Рукопись была не только очень красиво сделана, но и сам перевод отличался качеством, превосходя большинство, если не все современные переводы. Однако самым странным было четвертое наблюдение; физические параметры рукописи — пергамент, чернила, написание букв и т. д. — указывали, что книга была произведена в Германии, где-то на Рейне, быть может, даже в первой половине четырнадцатого века. А если так — хотя подобное едва ли возможно, — значит, рукопись появилась на свет на несколько веков раньше любого другого известного немецкого перевода «Ада»!
— Вы же понимаете, я наверняка ошибаюсь, — дрожащим голосом бормотал он. — Наверняка! Если только… если…
Германист попросил разрешения с помощью радиоуглеродного анализа определить возраст пергамента и чернил. Я согласился, и на лице его отразилось такое абсолютное счастье, что я испугался, как бы эксперт не хлопнулся в обморок.
— Danke, dankeschon, ich danke Ihnen vielmals! [15]
В
15
Спасибо, большое спасибо, я вам бесконечно благодарен! (нем.).
— Это открытие настолько важнее всего… всего, что я… — От восторга ему не хватало слов, он буквально задыхался, обнаружив перевод, созданный в первые же десятилетия после того, как Данте написал свой «Ад» на итальянском. Я подумал, дальнейшие исследования вреда не принесут, и даже слегка подтолкнул германиста в определенном направлении: намекнул, что хорошо бы уделить внимание Энгельталю и его скрипторию. У эксперта снова начался тик. Он сразу погрузился в работу.
Германист связался со мной несколько недель спустя. Кажется, успел окончательно принять тот факт, что изучает невозможный документ. Да, подтвердил он, о том, что рукопись из Энгельталя, говорят многие признаки. Да, манера письма с высокой долей вероятности указывает на определенную книжницу, работа которой пользовалась широкой известностью приблизительно в 1310–1325 годах. Честно сказать, книжница эта всегда была своеобразной загадкой для исследователей мистицизма в Германии: она оставила свои литературные «отпечатки пальцев» на огромном количестве документов, превосходила талантом всех современников, однако имя ее нигде не значится. Подобная тайна могла сохраниться в то время лишь объединенными усилиями настоятельницы и главной книжницы монастыря. Но поскольку Энгельталь гордился собственной литературной репутацией, главный вопрос заключается в следующем: почему же именно работа этой монахини требовала такой секретности?
Германист рассказывал мне все это, а у самого усы буквально дрожали от восторга. Впрочем, он признал, что несколько фактов противоречат энгельтальской гипотезе. Пергамент отличается качеством от прочих монастырских свитков, у чернил как будто иной химический состав. Эксперт объяснил, что манера письма указывала на Энгельталь, а физические свойства рукописи — нет. И — нужно ли добавлять? — Энгельталь почти наверняка не имеет ничего общего с великим произведением Данте.
— Не их матерьяльчик, если вы понимаете, о чем я! Оригинал не просто был написан на итальянском, для своего времени он считался настоящим богохульством…
Эксперт спросил меня, почти робко, не будет ли других подсказок. Отчего же нет, будут, Я намекнул, что стоит временно отвлечься от Энгельталя и обратить внимание на город Майнц, особенно на книги, созданные частным образом примерно с середины 1320-х годов. Я добавил, что книжница, вероятно, работала под именем Марианн. От этой новой информации у германиста поползли глаза на лоб; он умолял меня объяснить, откуда я беру такие необычные указания. Я сослался на внезапное озарение.
Он провел почти месяц в поисках пергаментов по моим наводкам. Часто звонил — иногда рассказывал о новых достижениях, но главным образом жаловался, как мешает исследованиям наш договор о неразглашении.
— Вы хоть представляете, как сложно запросить подобные документы, если я не объясняю, для чего? Думаете, можно просто заявиться в библиотеку и заказать книги четырнадцатого века?
Он явно был готов привлечь коллег, пускай без моего согласия, и я заявил, что исследование закончено. Он едва не вмазал мне по лицу, но сдержался и стал страстно умолять:
— Одно из величайших открытий в истории палеографии!.. Какие последствия!.. Ломает все наши представления о немецких переводах!..
Я упорствовал. Тогда германист поменял тактику. Стал просить об отсрочке на несколько дней и, клянусь, поедал меня глазами. Я и этого не разрешил — ведь эксперт успел бы сделать качественную копию с оригинала. Я потребовал немедленно вернуть рукопись, а германист стал угрожать, что все обнародует.