Горгулья
Шрифт:
«Я не понимаю, с какой целью привлекать любовника…»
Твой любовник будет знать эту цель.
И на этом все кончилось. Потоки света и воды внутри меня остановились; меня выкинуло из Вечности и с силой швырнуло в холодные, темные стремнины реки Пегниц.
Очнулась я, лежа на спине, не в силах открыть глаза. Ресницы смерзлись, и я сумела проморгаться лишь после пяти минут усилий. Было раннее утро, метель унялась. Я попыталась заговорить, но не смогла издать ни звука, тело было парализовано. Никогда еще мне не было так холодно.
Я
Заставила себя встать, неуверенно покачиваясь у стены какого-то сарайчика. Чуть поодаль виднелся деревенский дом. Я побрела к нему, спотыкаясь не только от холода, но еще и оттого, что одежда на мне вся смерзлась. Из трубы поднимался дымок… не знаю, дошла бы я без этого предчувствия тепла. Я несколько раз постучала в дверь; наконец открыла женщина. Глаза ее наполнились невыразимым ужасом. Видимо, я показалась ей мертвецом, заглянувшим на огонек.
Потом она осознала, что я еще не совсем умерла, и позвала мужа, а сама принялась сдирать с меня заледенелую одежду. Старик хозяин накормил меня супом, а его пожилая жена укутала меня в одеяла и растирала мне руки и ноги, стараясь разогнать кровь. Когда я немного пришла в себя, мы попытались вместе разобраться, что произошло. Меня отнесло на несколько миль по течению и выбросило в полынью. Лишь по счастливой случайности старый крестьянин наткнулся на мое тело и вытащил на берег. Глаза мои застыли, волосы смерзлись в сосульки. Пульса не было, во всем теле не угадывалось ни единого признака жизни.
Крестьянин вытащил меня из реки — ведь людей нужно хоронить как положено! Была зима, земля промерзла слишком глубоко, сейчас он сделать ничего не мог и просто решил оставить меня под навесом, а похоронить по весне. Конечно же, старик не мог притащить мертвое тело в свой дом, но скорее из практических соображений, а не по причине предрассудков. Ведь труп оттаял бы и завонял… Мы сообща решили, что вода была так холодна и я так сильно замерзла, что показалась ему мертвой. Такие вещи иногда случались, в деревнях рассказывали истории о людях, которые отогревались к жизни, хотя давно должны были бы замерзнуть до смерти в ледяной воде.
Я погостила в этом доме несколько дней, однако не рассказала хозяевам, как свалилась в реку. Объяснила лишь, что просто гуляла и лед подо мной раскололся. Ни к чему было упоминать Энгельталь, или наемников, или трех наставников. Старикам и без того было сложно принять мое чудесное спасение.
Более-менее оправившись, я двинулась в Майнц. А куда мне было идти? Я поселилась в общине бегинок и стала жить молитвами и созерцанием. В некотором роде частично вернулась к той жизни, которую вела до тебя… А впрочем, твоя любовь изменила меня столь глубоко, что я уже не могла бы стать прежней. Я больше не делала книги, хотя со временем и доперевела Inferno. Из эгоистичных побуждений… Хотя, конечно, я не думала, что сотворю шедевр на века. Понимаешь, во время работы я чувствовала, что ты ближе…
Остальное не важно. Я проводила годы, раздавая сердца, но до самого недавнего времени не могла представить, чем закончится мое
Глава 32
Огромный черный океан простирался от берега в бескрайнюю ночь. Я заговорил со всей доступной мне нежностью:
— Я знаю, что ты в это веришь, Марианн… Но это не по правде.
Она опустила глаза. Задержала дыхание… А потом выпалила:
— Наш ребенок не выжил! — Подняла голову, посмотрела на океан, потом снова на песок. — Когда я проснулась, ребенок…
Закрыла лицо руками; кажется, была не в силах взглянуть на меня.
— Его не было… — пролепетала она. — Как будто я и не была беременна, как будто Господь вонзил руку в мое чрево и отобрал ребенка, в наказание…
— Нельзя же в это на самом деле верить!
— Я пытаюсь не верить, пытаюсь… я хочу поверить, что это был акт милосердия. Что ребенок… — Голос ее совсем упал, я едва различал слова. — Что ребенок умер из-за ледяной воды и Господь забрал его у меня, чтобы оградить меня от правды в мире живых.
— Если ты веришь в Бога, — произнес я, сдерживая естественный порыв добавить, что сам не верю, — ты должна также верить и в его доброту.
— Я всегда старалась думать, это милосердие, — всхлипнула она. — Слишком уж жестоко так наказывать!
— Марианн, это никакое не…
— Наш малыш не выжил! — твердила она. — Такое не забывается, сколько бы лет ни прошло!
Я не стал и пробовать убеждать ее, что это игра воображения. Еще один безнадежный спор.
Она добавила, обращаясь, видимо, не ко мне, но разговаривая сама с собой:
— Милосердие, конечно, милосердие! Не может быть иначе!..
Не сумев убедить ее, что ребенка из Средних веков никогда не существовало, я решил сконцентрироваться на насущном.
— Ты не умрешь, Марианн! Нет никаких Трех Наставников!
— Все мои сердца закончились.
— Вот это чувствуешь? — Я взял ее за руку и прижал ладонь к ее собственной груди. — Сердце бьется по-прежнему.
— Пока что… А дальше все зависит от тебя. — Она снова надолго отвернулась к океану, а потом наконец прошептала тихо-тихо, хотя до других людей на пляже были дюжины ярдов: — Помнишь, что ты говорил, когда я покидала дом брата Хайнриха, как раз до появления наемников? Ты поклялся, что любовь наша еще не закончилась.
Я молчал, не желая поощрять подобные разговоры. Она стянула с шеи свой шнурок со стрелой.
— Это всегда было твое, и однажды ты поймешь, что с этим делать!
— Мне не нужно! — возразил я.
Но она все равно вложила наконечник мне в ладонь.
— Я все это время его носила, чтобы однажды вернуть тебе. Это твоя защита.
Она явно не позволила бы мне отказаться, и я взял шнурок. Но тут же добавил: пусть не думает, будто я принимаю ее рассказ всерьез:
— Марианн, я не верю, что когда-то эту штуку благословил отец Сандер.