Горение (полностью)
Шрифт:
– Мерзавец, - ответил Богров.
– Он не идейный анархист, а обыкновенный убийца. Он внутренний черносотенец. Он примазывался к движению, чтоб закрыть свои грехи, - бандиту нужен моральный авторитет анархизма. И я ему открыто сказал об этом при всех.
Щеколдин посмотрел на Рысса, спросил:
– А он - скорее всего, в камере - убеждал вас в том, что Богров выдал вас охранке. Так?
Тот молчал.
– Товарищ Рысс, вы обратились к нам за товарищеской помощью, извольте в таком случае отвечать на вопрос.
– Да, это правда, он сказал, что Богров - охранник, что его завербовали,
– Сколько же я получаю?
– спросил Богров, торжествуя победу.
– Сколько мне платит охранка?
– Сто рублей.
– Мало платят, - Богров рассмеялся.
– Мне отец дает на карманные расходы пятьдесят, а квартира, одежда, питание стоят ему еще двести... Да у Кальмановича я зарабатываю сто... Так что без денег охранки мне никак существовать невозможно, Орешек... Что же касается нашей встречи в Киеве, то просил бы записать все то, что я делал после встречи с тобою... И запомнить фамилии...
Все это время Богров лихорадочно думал, кого поставить себе в защиту из тех известных революционерам людей, которые подтвердят его алиби; волновал его вечер, с восьми до десяти, когда они ужинали на конспиративной квартире Кулябко; там-то Богров и подсказал, что Орешка надо брать у его подруги, на Горке: оттуда, с конспиративной, полковник позвонил в охрану и назвал адрес, просил поработать с дворником, чтобы все подозрения сошлись на нем, видимо, н е д о р а б о т а л и...
– Так вот, Орешек, после встречи с тобою... Ты, кстати, помнишь, о чем шла речь?
– Я-то помню. А ты помнишь, как спросил меня, куда я иду?
– Помню. А вот ты мой совет помнишь? Рысс нахмурился, не ответил, вспоминал.
– Я повторю. Я сказал тебе: "Орешек, у тебя очень приметная внешность, дворники таких не любят, покрасился бы хоть". Помнишь? Ты вспомнишь, и когда ты вспомнишь, то попросишь, и я со своей стороны попрошу выяснить личность дворника в доме родителей Люды Хазиной, твоей любимой. Это легко выясняется, это стоит четверть водки околоточному, он скажет, связан дворник с черной сотней или же нет, он подтвердит, был ли от него сигнал в охранку, а если был, то когда именно. Словом, это можно выяснить так же, как и то, что после встречи с тобою я был у правозаступника Гаврилова, он наш товарищ, он не провален, к счастью, и я у него постоянно бываю, и вообще никто из наших с тобою общих друзей не был провален, так-то... А потом я ужинал в студенческой столовой и там был Денис, я доставал ему денег, он сейчас на кумысе, ты его знаешь, он после ссылки харкал кровью... И мы с ним пришли ко мне домой... Это было поздно (было действительно поздно, только это было назавтра, после выдачи Орешка, но кто запомнит дату, особенно человек, которого ты вытащил из могилы?!), и я написал отцу расписку, что обязуюсь вернуть ему деньги, взятые в долг... Под проценты... Да, да, родному отцу... И прямо из дому поехал с Денисом на ночной поезд и посадил его в вагон... И вернулся домой часа в три утра...
– У меня больше нет вопросов к товарищу Богрову. У вас, товарищ Рысс?
– Вы поможете мне получить информацию по дворнику?
– ответил тот вопросом, не глядя на Богрова. Щеколдин поднялся, кивнул.
– Мы найдем вас. Отдохните пока что, нервы у вас совершенно измотаны...
Когда Орешек
– А теперь, товарищ Богров, ответьте-ка мне на главный вопрос: отчего вы так испугались, увидав за столиком Рысса?
Богров пожал плечами; он, как актер, почувствовал успех, уверенность вернулась к нему; в голове взблескивали обрывки каких-то красивых слов; явственно слышалось свое имя, повторенное тысячеустной толпой, восторженно и недоумевающе.
– Непонятно?
– спросил он.
– Есть два ответа, - сказал Щеколдин.
Богров покачал головою:
– Только один, Николай Яковлевич.
– Какой же?
– ищуще спросил Щеколдин, готовясь приблизиться к Богрову, но тот, словно бы почувствовал это, отодвинулся.
– Стыд, Николай Яковлевич. Стыд. Я - на свободе, с отцовскими деньгами в кармане разъезжаю по свету, а этот несчастный, после каторги, после пережитого ужаса, не может ни побриться, ни даже чашку кофе себе заказать - заметили небось, минераль только пил... За что такая несправедливость среди тех, кто борется за всеобщее равенство? Почему так?! Каково мне смотреть ему в глаза мне, барину от революции?
– Оттого-то в террор и идете, Дима, понимаю вас.
– Щеколдин вздохнул.
– Я теперь принял ваше предложение окончательно, поздравляю вас, товарищ Богров. Но теперь вам предстоит самое главное испытание...
– Я готов на все.
Щеколдин покачал головою:
– Это неправда.
– Правда.
– Нет. Вы же не готовы на предательство?
Богров рассмеялся:
– Да уж, увольте!
Щеколдин, продолжая улыбаться, закончил:
– А ведь придется, Дима... Наша акция не будет успешной, коли вы не сможете нащупать кого-то в охранке...
– То есть?!
– Царь со Столыпиным поедут этим летом в Киев, Чернигов и Ялту. Только там возможно проведение акта. Охранников будет более двух тысяч... Сквозь их кордоны не пройти... Акт может провести лишь тот, кого охранка знает и не боится. Готовы на то, чтобы попробовать приблизиться к ним?
– Вербоваться, что ль?
– брезгливо спросил Богров.
– Новый Азеф, от которого затем отрекутся как Чернов с Кропоткиным, так и Столыпин с царем?
– Погодите, не злитесь... Ваш отец - звезда на киевском небосклоне... Он бывает в дворянском собрании, где собирается и жандармский корпус, и даже Кулябко, Николай Николаевич, кровавый мракобес, глава охранки... А ну, попробуйте подкрасться, не вербуясь? Наладив добрые отношения... Вербовку партия вам не разрешит, а о т н о ш е н и я - что ж, это - другое... В конце концов великий поэт Некрасов во имя святого дела с главным охранником в карты играл... Ну? Как?
Богров ничего не ответил, достал из кармана деньги, присланные Кулябко, протянул их Щеколдину:
– Благодарю вас; здесь четыре тысячи.
Деньги эти Щеколдин вернул Кулябко; тот подержал пачку в руке, улыбнулся:
– Тяжесть эко приятна, а? Оставьте себе, детишкам на конфекты.
– Благодарю, - сдержанно поклонился Щеколдин.
– Это не стоит благодарности... Это - мой долг за время, потраченное вами. Благодарить будет ваш учитель, он ищет вас и ждет, какое-то, как он говорит, крайне важное дело...