Горение (полностью)
Шрифт:
– Когда начнем готовить дело в деталях?
– спросил Богров.
Кулябко вздохнул:
– Теперь вы на меня сомнения нагнали, страх взял... Может, и вправду - ну его к черту, а?! Доскрипим, даст бог...
– Скрипит телега, человек петь должен, - ответил Богров, подумав при этом, что фразу следует записать, пусть потомство знает, красивая фраза, как в романе...
– Хорошо сказали, - заметил Кулябко, будто услыхав затаенные мысли Богрова, - как словно в драматическом произведении, типа Ибсена или Островского...
Богров не сдержал усмешки:
– Совершенно разные
"Пойдет на дело, - убедился лишний раз Кулябко; про Ибсена и Островского сказал намеренно, прекрасно знал театр, но как человека проверить, не подставляясь ему? Никак не проверишь; стоит дурака сыграть - собеседник вмиг откроется, это ведь такой стереотип родился: раз полицейский, - значит, дуборыл и неуч, мятущуюся дущу интеллигента не поймет! Не понимай мы вашу душу, Дмитрий Григорьевич, не удержали бы империю в девятьсот пятом, дали б растащить, под обломками б задохнулись, раздавленные... А ты брезгуй и сожалей, сожалей и брезгуй, я перенесу, я все перенесу, милейший, оттого, что учен выдержке и математике, фигуру черчу в уме, без циркуля, а все равно на прочность выверена, и в этой фигуре за основание взято твое честолюбие, лапа".
– Ну, тут я - пас, - вздохнул Кулябко, - тут вы меня на лопатки. Теперь вопрос по делу, Дмитрий Григорьевич... Муравьев, он же Бизюков, боевик из Коломны, убивший полицейского, не пересекался с вами?
– Коломна? Это под Москвою?
– Именно.
– Вряд ли. Каков из себя?
– Нервное, интеллигентное лицо, хотя сам рабочий (снова проверил, дрогнет ли Богров, выявит свое внутреннее несогласие с такого рода противопоставлением, неприемлемым для революционера, или же пропустит мимо слуха как человек в с е п о з в о л е н н о г о тайного братства; пропустил). Брюнет, острая, французского типа бородка, красивые зубы, родинка на переносье, длинные, ниспадающие волосы, а-ля Леонид Андреев, глаза очень черные, цыганистые, выше среднего роста, худой, обликом похож на провинциального актера.
– Такого я не знаю, Николай Николаевич.
– К вам домой он не наведывался?
– Наверняка нет.
– А в ваше отсутствие? У него, говорят, есть ваш адрес. Не от Николая ли Яковлевича?
– Мне это легко выяснить.
– Сделайте милость... А пока напишите-ка мне рапорт, надо подстраховать себя, этого самого Муравьева-Бизюкова, московская охрана ведет, полковник Заварзин, я вам про него говорил - акула, челюсти - автоматы, схарчит любого, кто на пути, и костей не выплюнет...
Богров знал, что Заварзина остро не любят как в столице, так и на местах, но сделать ничего не могут, имеет р у к у.
– Что надо написать, Николай Николаевич?
– спросил Богров.
– Что-то связанное с угрозою террора... На ваше мотрение... Муравьев в бегах, скрывается под фамилией Бизюков, истинное свое имя никому не открывает... Заварзин про Бизюкова ничего не знает... Заварзин подозревает его, а мы на стол не подозрение, но факты...
– Скрывается - в связи с террором против полицейского чина?
– Темное дело. И уголовщину можно вертеть, и политику... Пофантазируйте, я ж, говоря честно, у вас порою учусь изобретательности мысли, Дмитрий Григорьевич...
Богров отошел к столу, открыл папку с листами
"Полковнику Кулябко
сотрудника "Аленский"
Рапорт
Вчера на Крещатике я встретился с боевиком-эсером Бизюковым, известным в кругах московской организации социалистов-революционеров под фамилией Муравьев. Он рассказал мне, что живет здесь на нелегальном положении, ищет связи для "интересного дела", просил дать надежную квартиру под складирование оружия. Я спросил его, отчего он обращается с такого рода чрезвычайным делом столь неконспиративно, на что Муравьев ответил, будто имеет обо мне сведения из Парижа от людей, связанных с цекистами, высоко обо мне отзывающихся. Договорились, что он выйдет ко мне на связь, зайдя поздно вечером домой через черный ход, сказав дворнику Рыбину условное слово: "К молодому барину с правоведческого факультета на коллоквиум".
Кулябко пробежал текст, изумленно покачал головою:
– Аппетитно, лихо, браво! Добавьте только следующее: "Муравьев сообщил мне, что, вероятно, д е л о будет приурочено к концу августа - началу сентября. О "существе дела" он в настоящий момент беседовать отказался, своей явки также не назвал, сказав только, что его друг, бывший метранпаж, а ныне чертежник Владислав Кирич обеспечивает его всем". Годится?
– "Существо дела" - слишком уж наш термин, Николай Николаевич, уши торчат, я найду что-либо поинтереснее, согласны? "Мавры должны исчезнуть"
– Но ни о чем не спрашивай до поры, - повторил Кирич, пропуская Муравьева во двор богровского дома.
– До поры, Бизюк, до поры. Я всегда про тебя помню, твой голод словно свой ощущаю, твоей жаждою мне горло рвет сушью...
– Не пой, - отрезал Муравьев.
– Сказал - и будет. Я тебя в нашем дружестве тоже ни разу не подводил.
...Дворник богровского дома, выслушав слова про "коллоквиум с правоведческого факультета" (молодой барин велел таких пускать), ответил, что Дмитрия Григорьевича нет и скоро не будет, гостит у родителя в поместье.
Кирич изменился в лице:
– Когда отбыл?
– Да уж как с неделю.
– Но он назначил на сегодня, милейший, на девять часов вечера, мы б не пришли без приглашения, не правда ли, Бизюков?
– Бесспорно.
– Слышь, - не унимался Кирич, - быть может, ты неправду говоришь?
– Мне за неправду денег бы не платили... Сказал - нету его, значит, так и есть!
...По дороге на новую квартиру Муравьева, снятую на деньги Кирича в то время, когда он, по указанию Кулябко, встречи со своим подопечным прекратил, "благодетель" ярился и мотал головою:
– Вот тебе и симпатик справедливого дела, вот тебе и "товарищ"! Когда понадобилась помощь - он в кусты, в родителево имение!
– Ты мне объясни, какая помощь от него потребна? Без него не обойдемся?
– "Без него, без него"!
– передразнил Кирич.
– Обойдемся, да кровью расплатимся! А наша жертва должна быть бескровной, оттого что на божье дело будет обращена, во благо сирых и убогих! Во благо вдов и младенцев! Я не политик, я - божий человек, я его символу служу, а символ есть понимание своей преходящей малости, которая родится из страха перед смертью!