Горение (полностью)
Шрифт:
– Ничтожными править легче... Я, литератор Пешков, знаю цену своему труду, попробуйте-ка заставить меня сделать то, что не приемлю, - не выйдет! Кстати, поручик Хорват предлагал, чтобы каждое селение на Руси вело "Книгу живота", рассказы о прижизненных деяниях человека. Но - чтоб без чиновников! Пусть, говорил, кто угодно пишет - учительство, земцы, но только не подпускать нашего департаментского - все изгадит, оболжет, затолкает в рамки, спущенные из столицы, погубит живое дело...
– Откуда в России такой страх перед чиновной силой, Алексей Максимович?
– Это, изволите ли видеть, оттого, что история наша совершенно особенная, путаная, трагическая... Если даже здесь, у итальянцев, про англичан и не говорю, чиновник обслуживает людей д е л а, кои независимы и лишь поэтому инициативно движут промышленность и строительство, то
– Помню, Николенька Воропаев рассказывал мне, из-за чего разошелся с отцом...
– Нуте-ка...
– Он всех и каждого спрашивал: "Как живешь?", влезал в душу, требовал ответа, следил, чтоб никто ни в чем друг от друга не отличался, предписывал, как надобно жить... А разве кто знает - как надобно жить каждому? Никто об этом, кроме самого человека, не знает. Человек рожден, чтоб жить без принуждения, по-своему: я от тебя ничего не требую - и ты ко мне не лезь. Есть закон, он и определяет отношения между соседями... Каждого человека обстругать, словно бревно, чтобы общий дом сложить, - бредовая затея, противуобщественная, ибо отдает мечтательством, которое в государственных делах кончается национальным банкротством...
– Любопытно и верно... Где он сейчас, этот Николенька Воропаев?
– Его повесили, Алексей Максимович... Вместе с боевиками Пилсудского... Год назад...
Горький сделал три резких гребка, чуть не падая на спину, потом бросил весла:
– Когда я лежал в лазарете, приходя в себя после самоубиения, моим соседом был прескверный человечишко, как ни горестно сказать, учитель... Так вот он постоянно вдалбливал мне: нужно уметь хотеть лишь то, что доступно, сдерживаясь от бесполезной траты жизненных сил, коих нам отпущено мало... Эк, ведь человечество друг против друга разведено по углам! Словно в американском боксе... Этот боевик, Николенька Воропаев из поповичей, и мой учитель ботаники, каково?! Или - жандармский ротмистр, с ним жизнь свела меня позже... "Нет страны, в коей положение человека, желающего ей добра, более трагично и смешно, чем в России... У нас нет нации, - жаловался он мне, своему противнику, - а лишь аморфная масса людей. Нет классов, а только группы, мертвой хваткой вцепившиеся в свои интересы, слишком мелкие, чтобы вести общенациональную работу... Каждый за себя... Наш народ выработал себе представление о некоей неодолимой силе,, судьбе, которая управляет всем. К людям на Руси она относится жестоко, но, незримая, она непобедима, бороться с нею дерзко, бесполезно и смешно... Уж если и бороться, - поучал меня ротмистр, - если и рисковать, то именно против нашего Рока. А вы на правительство замахиваетесь... Так ведь правительство, милостивый государь, есть механизм, созданный нацией, сообразно ея потребностям... Вот и получается: на словах вы - за народ, а по сути - против него..." Я потом долго размышлял: это у них в охранке метода такая выработана или же сам господин ротмистр изволил прийти к эдакому стилю бесед с поднадзорными? Россия, - Горький неожиданно улыбнулся. Я же говорю, самородки... И ротмистр этот отнюдь не исключение...
– Повезло вам, - откликнулся Дзержинский.
– Со мной они работали иначе палками по спине, до потери сознания...
– Держали за руки и за ноги?
– Это было бы еще более унизительным... Я пообещал им не шелохнуться... Алексей Максимович, а когда вы стрелялись?
– После работы в социалистических кружках...
Дзержинский покачал головой:
– Действительно, все люди, как вы сказали, разведены по углам ринга... Я ведь тоже единожды вознамерился уйти из жизни... Когда разочаровался в том спокойном и сытом мире, где вращался... Но для меня именно кружок оказался спасением... Я ведь поначалу мечтал быть ксендзом: образ человека, лишающего себя личного счастья во имя блага паствы, привлекал меня...
– Схима? Отдача себя ближним? Самопожертвование?
Дзержинский ответил не сразу, словно бы прислушиваясь к самому себе:
– Нет, пожалуй... Скорее, мною двигало желание выявить себя, а уж затем отдать то, что могу, - но обязательно добрым и сильным людям,
– Талант - индивидуален, справедливость - категория абстрактная, как быть с мерками? Как соблюсти пропорцию "закон - человек"? Не соскользнем ли на привычное чиновное? Это не страшит вас?
– Сначала надо свалить существующий в России ужас, - ответил Дзержинский.
– Жизнь - процесс саморегулирующийся, бог даст день, бог даст пищу... Социализм чужд догме, каждый день будет новым, открытое поле для поиска, бесстрашное отвержение несостоявшегося, государственные гарантии талантам в их созидающей деятельности, дискуссии во имя дела, а не салонной болтовни...
Горький обернулся; до Грота Азуль осталось недалеко, гребков двадцать, можно рыбалить; достал из кармана широких брюк портсигар, закурил, хмыкнул в усы:
– Тут у меня в гостях офицер был... Жаловался на Россию... Впрочем, все на нее жалуются ныне... Так вот он говорил мне, что, мол, русский человек не может быть социалистом, это евреи выдумали - попытка народа, рассеянного по миру, к объединению... Я, говорит, видел русских социалистов, беседовал с ними, даже иногда увлекался перспективами будущего, но потом быстро трезвел... Это у нас на день, на праздник... Сегодня социалист, завтра - черт знает кто... Кто виноват в эпидемии самоубийств? Те, которые вчера учили молодежь "вперед!", а сегодня командуют ей "стой!". Настроили юные души на идеалистический лад и, проиграв партию, отошли в сторону, а те - разбились насмерть... Вера требует дисциплины... Если я верю - "так надо!" - я сознательно и свободно ввожу мою волю в общий поток воль, одинаково направленных, имеющих одну со мною цель... А вот именно этого-то мы не умеем делать... Недавние рабы и холопы, мы сегодня хотим быть владыками и командовать... Не ошибались древние, говоря про нас, славян: "Ни в чем между собою не согласны, все питают друг ко другу вражду, и ни один не хочет повиноваться другому"... Вот у немцев есть дисциплина... Не пойму, социалисты ли они - в глубоком, еврейском смысле, то есть насквозь, до костей, - с этим дьявольским чувством общности, с умением помочь друг другу... Но - дисциплина! Не за страх, а за совесть! Общая работа, общая ответственность! А мы оттого и некультурны, что не способны к дисциплине. Мы - подчиняемся, пряча волю куда-то в темный, глубокий уголок души. Кто-то командует: "Равнение налево, марш!" - идем налево. "Равнение направо!" - равняемся. Но всегда в этом есть что-то подневольное, шумное, крикливое и - неискреннее... Мы - прирожденные анархисты... Но - пассивные при этом.
– Горький поднял на Дзержинского свои бездонные, но в то же время требовательно-цепкие глаза.
– Каково?
Дзержинский ответил убежденно:
– Всякий спад революции, которая по природе своей идейна, порождает взрыв национализма, копание в истоках, поиск мистических феноменов, рассечение народных характеров, отход от социальной проблематики... Это - реакция на поражение, страх, желание уйти от самих себя... А тем более у нас в империи, где закона, как такового, никогда не существовало... Англичанин держит народ делом, мы - запретом на него, всеобщим, слепым, равным запретом на выявление человеческой сути...
– Это вы в корень, - согласился Горький.
– Нуте-с, здесь пожалуй, начнем д е р г а т ь... Так - без наживы, на один лишь блеск крючка - пробовали?
– Пробовал. На Енисее... Особенно когда мелочь идет косяками - все с а м о д у р я т, прекрасная копчушка получается.
– Мечтаю побродить по Сибири, край, видимо, совершенно самобытный...
– Да, он еще ждет своего часа... Пожалуй, ни одна часть мировой суши не была так пронизана идеями революции, как Сибирь: ссылать самых умных и честных сынов в один из прекраснейших уголков страны! Парадокс...