Горение (полностью)
Шрифт:
Когда п о д о ш л о время, Трепов во время игры в крокет, которую государь очень любил (мог проводить за нею часы), завел разговор о Столыпине.
– Ну Петр Аркадьевич, ну железная рука, твердый глаз, - сыпал он, - как разворачивается, а?! Все министры нонче к нему в кабинет выстраиваются, у Горемыкина-то пустотень и тишина, истинного хозяина сразу чуют...
Государь ничего не ответил, вроде бы даже и не слыхал треповских слов, шары докатал, отправился кушать чай с Александрой Федоровной, а за ужином, раскрошивая ложечкой сахар, поинтересовался:
– Ты
– Как можно, ваше величество?! В святое место нечистый дух пускать! Их у Столыпина режут на папки, умные головы читают, Рачковского с Ратаевым для того держат! Разве сюда допустимо?! Не ровен час, кто из венценосных принцесс увидит...
– А ты запирай к себе в шкап, на столах не разбрасывай.
– Не могу я на такое пойти, ваше величество, не могу, - ответил Трепов, вспоминая при этом, не забыл ли он действительно запереть в сейф подборки "Вперед", "Пролетария", "Червоного штандара" и "Новой жизни", сразу ведь станет известно, все уборщики барону Фредериксу каждую мелочь докладывают, старому дьяволу, немецкой харе...
– Надо шитать ик гасет, - сказала государыня.
– Они пишут то, што от нас фы скрифайт.
– Да господи, ваше величество, да ведь я на то и поставлен, чтобы ваш покой оберегать! Разве бы я посмел доложить ("помогла, стерва, сама дала повод!"), что их императорское величество сейчас начали сравнивать, простите, с декорацией при ответственном министерстве?! Разве я такую гнусь могу пропустить?
– Но федь пропустиль, - прищурившись, сказала Александра Федоровна.
– Ты китришь, как маленький немецкий гняз, а ми, русски люди, люпим прафду ф гляза...
– Коли такое действительно печатают, узнал бы, от кого идет, - согласился государь.
– Или знаешь? Молчишь? Снова меня с министрами норовишь поссорить? Витте тебе нехорош, съел, теперь за Горемыкина принялся?
– Мне Горемыкин как брат!
– воскликнул Трепов.
– Я ему, ваше величество, во всем верю!
– Так кто же это такой "отфетственни министерстфо"?
– спросила Александра Федоровна.
– Столыпин?
Трепов вертелся ужом, бормотал про старость (дурак, не надо б, потом лишь понял), постепенно перешел на солдатские анекдоты, знал, что это единственное спасение, государь сразу все забывал, а государыня Александра Федоровна поперек ему ни в чем не шла, стелила мягко: не русская, чай, баба, которая во всем норовит свое проволочь и людей не стыдится; эта бесовка все ночью решала, на ушко, в тишине, да без свидетелей, подучит, а сама потом молчит, любуется "либер Ники": вот, мол, какой у нас государь мудрый и дальновидный!
Вечер кончился сносно, Трепов ушел к себе довольный, ибо в словах Николая - "узнай, от кого идет", "кто про "декорацию" распускает" - увидел разрешение на поступок, а чего еще желать? Больше желать нечего!
У входа в ресторан "Кюба" толкались филеры, каждого раздевали глазом, к подозрительным прикасались бедром - нет ли бомбы? Не ровен час, взорвут Дмитрия Федоровича, лишат жизни доброхота, который людей вокруг себя видит, рядовым полицейским не брезгует и по-русски говорит доходчиво,
Трепов - в кабинете, обтянутом шелком, стол сервирован скромно - ждал Павла Николаевича Милюкова: тот согласился на встречу без колебаний, хотя Иван Мануйлов полагал, что кадетский председатель станет жеманиться.
"Ванюша, детская душа, - сказал тогда Трепов, - он к кому угодно придет, ты словам-то не очень верь, слово для того и дадено, чтоб им пользоваться соответственно обстоятельствам! Он х о ч е т прийти, милый! Мечтает! Ему во дворец хочется, Ваня!"
Милюков, как и приличествовало председателю ЦК, опоздал на три минуты, вошел настороженный, скованный в движении, отчего особенно явным делался его маленький рост.
– Рад личному знакомству, Павел Николаевич, от всей души рад, и милости прошу к столу, - заворковал Трепов. (За речью следил особенно тщательно профессор знает язык по-настоящему, с ним никак нельзя опускаться до уровня, столь угодного Царскому Селу.) - Пёрхепс вилл спик инглиш [может, будем говорить на английском? (англ.)]?
– спросил Трепов, глянув на половых, что замерли у черной, мореного дерева, инкрустированной двери.
– Ор ю префер френч [или вы предпочитаете французский? (англ.)]?
– Я люблю и английский и французский, - ответил Милюков, - но живу русским, Дмитрий Федорович.
– Прекрасный ответ! Любому нашему квасному патриоту - образец некичливого русского достоинства...
Половых Трепов отпустил, сам налил Милюкову рюмку мадеры.
– Специально привез из Царского, - пояснил он.
– Любимое вино государя, попробуйте.
Милюков пригубил, осторожно поставил рюмку на скатерть, выкрахмаленную до металлической твердости, заметил:
– Отдаю дань прекрасному вкусу монарха.
– Святой, мудрый и красивый человек, - вздохнул Трепов.
– Сколько же пишут всякого рода гнусности о нем?! Как можно?!
– Видимо, вы не могли не заметить, Дмитрий Федорович, что наша партия всегда и везде подчеркивала свою преданность идее конституционной монархии под скипетром просвещенного государя императора...
– Поэтому-то и просил вас, Павел Николаевич, согласиться на дружескую встречу... Я исповедую открытость в беседе с кем бы то ни было - с другом ли, с противником, - а поэтому позволю сразу поставить главный вопрос: как бы вы отнеслись к идее "министерства доверия"?
– Которое придет на смену "ответственному министерству"?
– А вы действительно считаете нынешнее - "ответственным"?
– Вы нет?
– Мы не туда пошли, Павел Николаевич, не туда. Извольте салату, я истосковался по зелени, государь ограничивает себя в еде, спартанская обстановка, поразительная скромность, воистину аристократическая... Оливковое масло изволите или наше, подсолнечное?
– Оливковое, благодарю вас... А куда надобно идти, Дмитрий Федорович?
– Ко взаимному доверию. Следовательно, к честному обмену мнениями. Я приглашаю вас сформировать министерство доверия, Павел Николаевич.