Горение (полностью)
Шрифт:
Ленин рассердился:
– А мы кого представляем? За нами тоже немало русских рабочих. И ведь мы знаем, что нас ждет. Так что и вам, Феликс Эдмундович, предстоит пострадать: дело того стоит. Умение видеть в поражении задатки победы - необходимое умение, в этом, коли хотите, заключен весь смысл политической борьбы. Обижаться наивно, это безвкусно, когда в политике обижаются.
...Надежда Константиновна приготовила вырезки из русских газет, отчеркнула наиболее важные строчки красным карандашом, сделала подборку из французской и немецкой прессы; расшифровала письма, доставленные
– Нас ждет избиение, - сказал Ленин.
– Впрочем, беседуя с товарищами, я вынужден смягчать - обещаю борьбу.
– Наши не растеряются?
– Могут.
– Кое-кто считает, что разумнее было бы уйти со съезда, если расклад не в нашу пользу. Ленин ожесточился:
– Партийная борьба не знает практики "наибольшей благоприятности". Нельзя смешивать политику с идейной борьбой. Открытого столкновения боится тот, кто не верит в свое дело... В конечном счете протоколы съезда будут изданы: каждый умеющий читать и сравнивать вправе вынести свой приговор...
...Пришел Румянцев. Здесь, в Стокгольме, он жил под фамилией Шмидта, и никто в его пансионе не подозревал, что обладатель этой фамилии - русский: говорил Румянцев по-немецки без акцента, знал не только "хохдойч", но и диалекты; саксонцы считали его своим, так же относились к нему мекленбуржцы.
– Вот, Владимир Ильич, я переписал - вышло четыре страницы.
– Много. Вы открываете съезд, вам и задать тон - краткость и деловитость. Давайте-ка поработаем. Да и коррективы надобно внести, вы на пристань не ходили, а я делегатов встречал - мы в меньшинстве, в сугубом меньшинстве.
– Мартов с Даном постарались...
– Не следует м е л к о обижать оппонента. Принцип широкого демократизма при выборе делегатов не они выдвинули - мы...
– Вы, - уточнил Румянцев.
– Я лично протестовал, если помните. Вы настояли, Владимир Ильич, вот теперь и расхлебываем...
– Испугались меньшевиков?
– Ленин странно усмехнулся.
– Или сердитесь на меня?
– Второе.
– Ну, это - пожалуйста. Только б не первое. А демократизм выборов... Как же иначе? Противопоставить реакции, которая любых выборов боится как огня, идею демократического волеизъявления трудящихся может только наша партия. Смешно этого ждать от кадетов или эсеров: одни опираются на помещиков, другие вообще только в заговор верят... Конечно, демократические выборы делегатов иначе и быть не может. Риск? Бесспорно. Кто не рискует, тот не побеждает. Да и потом, меньшевики долго не продержатся: больно очевидны их просчеты... Давайте-ка посмотрим доклад, кое-что надо уточнить в свете новых обстоятельств.
Ленин читал, как всегда, обнимающе, он словно в б и р а л всю страницу целиком, сразу отмечал слова, несущие основную нагрузку, чувствовал, где п р о в и с а л о, находил двузначие и всегда добивался, когда правил текст, чтобы двузначие было безусловно п р и н ц и п и а л ь н ы м, никак не двусмысленным, но именно двузначным, то есть обращенным к сегодняшнему моменту, но допускающим необходимость коррективов, если ситуация изменится.
– Давайте-ка поправим в самом начале, коли
– Вы имеете в виду поляков и Бунд? Или финна и болгарина, прибывших гостями?
Ленин ответил не сразу, остановился взглядом на красивом лице Румянцева, сказал, словно себе:
– Я имею в виду всех.
Перевернул страницу, сразу же споткнулся на той строчке, которую, верно, искал.
– Поскольку нас будут лупить меньшевики и резолюции наши проваливать, следует добавить кое-что, думая о близком будущем... Вот смотрите, сейчас звучит: "Съезду предстоит ликвидировать остатки фракционного разброда". Ленин поморщился.
– "Остатки", хм-хм, впрочем, ничего не поделаешь... Добавляем: "оставляя членам партии свободу идейной борьбы", а далее по тексту - о единой РСДРП. Вписывайте и не гневайтесь.
– Буду гневаться.
– А что предлагаете? Не вносить? Как мы тогда будем выглядеть после съезда? Если проиграем? Молчать? Подписываться под меньшевистскими решениями? Или оговорить заранее, открыто и честно, наши условия: да, мы за единство, но идейной борьбы против того, что считаем принципиально неверным, прекращать не намерены, дабы не выглядеть в глазах рабочих ловкими политиканами... По-прежнему намерены гневаться?
Румянцев повторил мягче уже:
– Гневаться буду, возражать - нет.
– Ну и прекрасно. Теперь последнее. Надо загодя объяснить тем, кто у м е е т читать, положение большевиков на съезде. Предлагаю добавить там, где вы говорите о первых по-настоящему всеобщих демократических выборах наших делегатов: "О д н а к о о с у щ е с т в л е н и е н а п р а к т и к е в с т р е т и л о с ь с з а т р у д н е н и я м и, с о з д а н н ы м и с в и р е п ы м и п о л и ц е й с к о-в о е н н ы м и р е п р е с с и я м и п р а в и т е л ь с т в а, к о т о р ы е в ы р в а л и м н о г и х т о в а р и щ е й и з р я д о в п а р т и и". Согласны?
– С этим согласен. Только добавьте: "уважаемых товарищей".
Ленин почесал кончик носа:
– Это надо понимать так, что мы "уважаемые", а меньшевики - нет?
Румянцев заразился настроением Ленина (тот умел в самый трудный момент сохранять юмор), рассмеялся, почувствовав какое-то внутреннее освобождение от о ц е п е н е л о с т и, - такое бывает от неведения или после напряженной, изматывающей работы; сейчас было и то и другое, если бы не Ленин, можно было запаниковать, прибыли будто на собственные похороны...
– Кстати, Витте кончился.
– Ленин подтолкнул Румянцеву газеты.
– Читали уже?
– Да что же вы молчали, Владимир Ильич?! Это ведь все может повернуть!
– Что повернуть?
– Ленин поразился.
– О чем вы? Один символ будет сменен другим, изменится фасад, камеры будут прежние. Не обольщайтесь, не надо. Готов дать руку на отсечение - Думу отбросят ногою так же, как отшвырнули Витте. Ничего не изменится, - повторил Ленин, - только станет еще труднее работать, репрессии будут повсеместно.