Горение (полностью)
Шрифт:
(Глазов понял, что своим "мальцайтом" он хотел взять реванш за "ланч-тайм", и ему сделалось стыдно этого: перед кем хвастал?)
– Ну что, тогда договорим здесь. Пожалуйста, слушаю вас.
– Мы ждем от вас подробного отчета о том, как будет проходить съезд социал-демократов в Стокгольме, Михаил Константинович.
– Кого? Социал-демократов? Которые убили Плеве?
– Плеве убили социалисты-революционеры.
– Да? Странно, там говорили, что социалисты...
– "Там" - это Америка?
– поинтересовался Глазов.
– Да.
–
– А это там... у ни...
– Есин рассмеялся, - это у нас принято; за океаном чистых нет, со всего мира по нитке, не сплотились еще, для американца штат дороже страны, а еще пуще - свой город. Они никогда не скажут "в Америке", они всегда "ин зис кантри" говорят, "в этой стране".
– Занятно... Так вот, Михал Константиныч, у нас в России, - выделил Глазов, - заинтересованы в том, чтобы вы своим острым, деловым умом вытащили главное - суть разногласий между двумя фракциями: Ленина и Плеханова, помогли нам понять, какие люди как себя ведут, с кем бы, например, вы смогли поговорить по своей методе: убаюкать, расположить, убедить...
– Кого завербовать можно?
– уточнил Есин.
– Вы это имеете в виду?
– Мы называем - "склонить к сотрудничеству". Но я не это имею в виду. Я хочу получить ваши рекомендации иного рода: с кем из участников съезда можно разумно говорить, кто, по-вашему, поддается логике, разуму, кто ближе по своей духовной структуре к деловому человеку...
– Это я сделаю, - пообещал Есин, - я чувствую человека сразу же, только мне его сначала надо расшевелить, дать выговориться, обсмотреть...
"Мои мысли повторяет, - подумал Глазов, - неужели похожи, а? Вот ужас-то".
– Ну и прекрасно, Михал Константиныч, коли так... В Стокгольме поселитесь в отеле "Рюлберг", я там от вашего имени номерок забронировал, там, кстати, русские будут жить, делегаты, Алексинский, Свердлов, возможно, Саблина и Джугашвили. Видимо, там же поселятся господа из Польши: Ганецкий и Варшавский...
– С поляками мне труднее, я их языка не знаю, только "матка боска"...
– Ничего, они говорят по-русски, а господин Варшавский знает к тому же английский. Я вас там по телефону разыщу и скажу свой адрес, только вы не записывайте его, ладно? И когда ко мне пойдете - оборотитесь, не топает ли кто за вами. Само собою, все паши счета будут мною оплачены незамедлительно.
Ероховский встретил Глазова оглушающе громким вопросом, не прикрыв даже дверь номера, - расконспирировал, идиот, махом:
– Вы из столичной охраны или варшавянин, коего я не встречал ранее?
Глазов даже вспотел от ярости, втолкнул Ероховского в комнату, потом чуть отворил дверь, глянул в щелочку - нет ли кого в коридоре, покачал сокрушенно головой:
– Нельзя так, Леопольд Адамович, здесь могут жить люди, знающие русский. И потом - без пароля, первому пришедшему, разве можно?
– Я с похмелья, Андрей Андреевич, с похмелья...
– С похмелья, а ведь Андрея Андреевича запомнили. Вы уж, ради бога, осторожнее себя впредь ведите.
–
– Вы что эдакий колючий?
– Погодите, колючим меня еще увидите, я сейчас добрый, как воск, я податливый сейчас, Андрей Андреевич. Водки не желаете? Дрянная у немцев водка. Я весь этот "Кайзерхоф" обошел, пока-то отыскал бутылку, - мензурками наливают немцы, сущая фармакология, большая аптека, а не страна. Закусываете? Или холодной водою?
– Я не пью.
– Вовсе?
– Совершенно. Вообще-то на праздники могу, на масленицу или там на светлое Христово воскресение, но сейчас... Работы впереди у нас много, да и пост держу - грех. Игорь Васильевич предупредил, в чем будет заключаться ваша задача?
– В общих чертах, Андрей Андреевич, в общих чертах. Вы не взыщите, я пропущу рюмашку, а?
– Но чтоб последняя, ладно? А то вам завтра вечером уезжать на север, там встреч у вас будет много, интересных встреч, обидно, ежели вы в хмельном состоянии будете пребывать, - главное пропустите, а вам из этого главного впоследствии многое можно будет извлечь для своих реприз.
– Я реприз не пишу. Их пишут Элькин и Коромыслов, Андрей Андреевич. Ваше здоровье...
– И вам пусть будет хорошо... Простите, коли я не так что сказал.
– Дело в том, что репризы пишут те, кто не умеет работать за столом, их пишут летунчики, они на салфетках сочиняют. Я пишу пантомимы с куплетами, это совершенно другое, я меньше пяти копеек за строку не беру. Вы вот, к примеру, в каком чине?
– Да с чего вы взяли, будто я из охраны?
– Глазов чувствовал себя с Ероховским неуверенно, раньше ему с такого рода агентами работать не приходилось, поэтому соврал, хотя врать не любил, сам ложь замечал, и другие, считал, не обделены таким же умением.
– Я просто-напросто друг Игоря Васильевича и служу по ведомству иностранных дел.
– О, как интересно, - с наигранной веселостью откликнулся Ероховский, - а то "работа", "репризы". С "большого художника" надо было начинать... Я спрашивал вас про звание не зря, я хотел объяснить вам все предметно, я предметист, я верю ощущению во плоти, Андрей Андреевич. Ежели вы надворный советник, "ваше благородие", то Игорь Васильевич, ваш добрый знакомый из охраны, уже "высокоблагородие". Так и я по сравнению с Элькиным и Коромысловым. Впрочем, много я им дал, какие они "благородия"? Обыватели, горожане. Ладно, пес с ними... Съезд уже начался?
– Какой съезд?
– спросил Глазов.
– Тьфу, черт! Он же мне запретил вам об этом говорить!
– вздохнул Ероховский.
– Он у нас такой конспиратор, такой осторожный... Вы его не наказывайте, ладно? Хотя вы же из иностранного департамента, он вам не подчинен...
– Леопольд Адамович, давайте-ка и я с вами согрешу, махну рюмашечку. Разливайте! А то у нас разговор как у слепца с глухонемым.
– Слава господу!
– сразу же оживился Ероховский.
– Я не умею говорить с трезвым коллегой, я ощущаю массу преимуществ, и мне обидно за свое высокое одиночество.