Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

– Рабочей.

– Так их много нынче, которые рабочими называются. Бах не понял, что попадается, ответил:

– Рабочая одна.

– Ну, это ты имеешь в виду социал-демократическую?

– Почему...

– Значит, другие есть? Может, ты с Пилсудским?

– Ни с кем, говорю ж...

– Ну ладно. Ни с кем. С рабочей партией. Без названия. А ты как относишься к террору?

– Против я.

– Это хорошо. Молодец. А кто из рабочих партий против террора?

– Да откуда я знаю?!

– Вот чудак, Бах... Неужели трудно на мой вопрос ответить: "Состою в партии социал-демократов потому, что эта партия есть противник террора, значит, бомбы ей не принадлежат, и кому принадлежали - не знаю". Это что? Неправда?

–

Правда. Только я в партии не состою.

– Хватит языком-то болтать! Мы у тебя дома, за печкой, партийную печать нашли, из дерева выточена, приклепка резиновая, на синем сукне, нет разве?

Попов поднялся с табуретки, скакнул на порожек камеры, там было сухо, вода не поднималась.

– Завтра с утра приеду. Подумай. До конца подумай. Теперь ты нас мало интересуешь, Бах. Нас теперь террористы интересуют, которые Сте... Микульскую которые загубили. Мы найдем их, композитор. Чтоб я детей лишился - найдем.

Выходя из тюрьмы, Попов поймал себя на мысли, что и впрямь думает о том, кто же убил Стефанию. Своим же словам поверил...

Гришку отпустил, велев приехать завтра к десяти часам, вошел в парадный подъезд, ощутил з а п а х привычного тепла, лестница отдавала воском, натирали каждую пятницу; на втором этаже, у надворного советника Гаврилова, по субботам варили студень из телячьих ножек, тоже устойчивый запах. Но внезапно Попов ощутил - по-звериному, инстинктивно - что-то чужое, морозное, похожее на запах белья, которое только-только прополоскали в проруби.

За спиной кашлянули. Попов шарнирно оборотился: перед ним, скрытый ранее дверью, стоял тот, длинный, что в кабарете явился, принудил бумагу о госпитале подписать. Попов замычал что-то, полез в карман за револьвером, пальцы не слушались, тряслись.

– Я от Турчанинова, - сказал Мечислав Лежинский.
– Не надо, не суетитесь, полковник.

От этого могильного спокойствия ужас объял Попова, ноги ослабли, он опустился на лестницу и кашлянул, для того лишь только, чтобы убедиться, не пропал ли голос, сможет ли звать на помощь. Голос не пропал.

– Что вам?
– спросил тихо.
– По какому праву?

Лежинский приблизился, достал из кармана письмо Турчанинова министру Дурново.

– Почерк узнаете?

– Темно. Не вижу.

– Я не курю...

– Что?!

– Спичек, говорю, у меня нет.

– У меня есть, - ответил Попов, думая об одном лишь: сейчас стрелять или когда услышит, чего от него хотят, а то, что хотят г л а в н о г о, понял, кожей прочувствовал.

Сунул сначала руку в тот карман, где был револьвер, ожидая, как поведет себя человек. Тот не дрогнул, хотя стоял рядом. "Ногой мог выбить, - мелькнуло стремительно, - поэтому спокоен".

Мысль работала быстро, четко - как раньше, до Стефы. Вот он, клин-то, только б пронесло, господи милостивый, только б прокатило, все к прежнему теперь вернется, страх тоже лечит...

Пламя спички выхлестнуло желто-синим, потом сделалось белым, холодным.

"Господин министр, о том, что творится в Варшавской охране, мне известно все", - начал читать Попов. Пробежал лист, ужаснулся написанному, потом перевернул, посмотрел, нет ли чего на обороте, спросил:

– Это часть. А что дальше?

– Дальше у меня дома.

– А что там про меня?

– Все.

– Это не разговор.

Лежинский достал из кармана еще один листок - обращение к Попову, ощутив леденящий холод бульдога, дамского браунинга: Дзержинский настоял, чтобы оружие было взведенным, в полной готовности.

Мечислав тогда посмеялся: "Он же сейчас как тюря, он скис". Дзержинский не соглашался, говорил, что разговор решающий и Попов будет сражаться за себя. "Но Турчанинов сказал, что все отдаст, не только "Прыщика", - возражал Мечислав, - он его знает лучше нас".
– "Ты не сидел, Мечислав, - сказал Дзержинский.
– Ты, к счастью, имел дела с охранниками только на воле. А я их знаю на ощупь. Я их узнал,

когда они избили меня, восемнадцатилетнего, а потом бросили в ледник. Я узнал их, когда они давали мне пряник, надеясь купить после голодовки. Я знакомился с ними, когда они загоняли меня в Якутию с открытой формой чахотки - на смерть. Они разные, Мечислав, разные, но все, как один, ц е п л я ю щ и е с я. Им без власти нет жизни, они это понимают, поэтому я и настаиваю, чтобы ты был надежно вооружен и шел на встречу не один". Мечислав удивился: "Не получится разговор, Юзеф, вспомни, он потребовал, чтобы я вышел, когда Софья Тшедецка в ложе появилась".
– "Да, но ты показал ему людей, которые держали его на мушке".
– "Он мог упасть со стула, Юзеф, вскочить мог - он человек логического строя, трусливый при этом, они все трусливые".
– "Не считай врага трусом и глупцом, Мечислав. Это унижает тебя, нас, всех. Наши враги - умные, смелые, готовые на все люди. Иначе они бы не могли удерживать в повиновении сто пятьдесят миллионов. Ты только вдумайся: миллион, ну два, ну даже три миллиона чиновников держат в узде огромную страну, талантливейших людей, ты вдумайся только!" - "Пусть товарищи ждут меня на улице, Юзеф. Я буду в парадном подъезде, а они пусть подойдут к двери только в том случае, если услышат шум или стрельбу".
– "Если они услышат стрельбу - будет поздно".
– "Но, Юзеф, подумай, зачем ему стрелять, коли в руках у меня приговор, вынесенный не нами - Турчаниновым?!" - "Я понимаю твою правоту, Мечислав, но чувство мне подсказывает другое. Я хочу, чтобы ты был надежно подстрахован". Мечислав был вынужден согласиться, но товарищи, которые отправились с ним, получили от него приказ спрятаться в воротах и ждать. Прийти на помощь должны были только в случае перестрелки или же в случае, если появятся военные патрули.

Попов зажег спичку в шестой уже раз, почувствовав, что острый запах серы перебил леденящий морозный запах, который принес с собою этот длинный. Начал читать Турчанинова: "Я опубликую это письмо-разоблачение в том случае, коли вы, Попов, откажетесь выполнить..."

– Что вам на этот раз нужно?
– спросил полковник, тяжело высчитывая резоны - стрелять или начать беседу.

"Ну убью, ну заберу письма, ну напал, ну террорист, - думал он, - а ведь снова, сволочь, принес копии. Ах, Турчанинов, ах, плачет по тебе кол, ждет тебя плаха... А если соглашусь? И так ведь вымазан, и так наполовину сдался им, и так могут заложить. Дурак, - возразил он себе.
– Баба! Ты чего раскис? Ты кого боишься? Глазова? Вуича? Дурново?! Они свои, у них прощение вымолить можно, сами люди, все людское-то поймут! А эти?! Да я к Витте на коленях отсюда поползу, так мне ж люди Христа ради будут давать! Я лоб разобью, а прощение получу! Ну, пусть не в охране, пусть тюремным смотрителем, пусть в сыскную отправят - все равно ведь власть, все равно на любом месте - сила! А эти что дадут?!"

Повторил:

– Так что вам нужно - отвечайте.

Лежинский отвечать не торопился, он не отрывал глаз от лица Попова, стараясь предугадать реакцию противника. Когда молчание стало гнетущим, сказал:

– Сначала назовите мне фамилию вашего "Прыщика".

– Давайте листки, - прошептал Попов, поднимаясь, сыграв сломленность, давайте как залог... Я их при вас сожгу... Но если о "Прыщике" станет хоть единой живой душе известно... Словом, вы понимаете, вы же с ним в приятелях ходите...

Полез за спичками - в седьмой раз уже, п р и в ы ч н о полез, выхватил револьвер и яростно нажал на курок раз, два, три. Хотел стрелять в упавшего, недвижного уже человека, мычал что-то, глаза налились кровью, но тут услыхал быстрые шаги - по улице бежали; взбежал на один пролет и, как только показалось у двери лицо, выстрелил. Со звоном обвалилось стекло, тонко закричали - ранил мерзавца. Наверху страшно завыла жена, он ее все время пугал: "Вот пристрелят меня, тогда поплачешь".

"Сколько их там?
– думал быстро.
– Трое? Тогда погиб".