Горение (полностью)
Шрифт:
– Кого?
– донеслось из зала.
– Лассаль, он с Марксом дискутировал.
– Посовестился сказать "работал"?!
– выкрикнул Морозов.
– Не дискутировал он, а работал!
– Пусть так, Савва Тимофеевич, тебе про марксистов больше меня известно, отпарировал Гужон.
– Так вот, у него есть строчка, что, мол, профессиональные союзы рабочих должны быть независимы от политических обществ. Придется нам покрутиться, надо будет поискать умных людей в новых партиях, в их газетах, довести это мнение Лассаля до читающих рабочих - нам-то они не поверят, а Лассалю поверят. Социал-демократы ныне, особенно их левая группа, развернули активную работу в профессиональных союзах рабочих. Мы должны этой работе поставить барьеры, самые решительные, вплоть до обращения с интерпелляцией
– Верно!
– крикнул Осташов.
– Поддерживаю!
– Мы должны постоянно работать с профессиональными союзами рабочих, дабы удержать их от политики. Идеально было бы, вообще-то говоря, поспособствовать созданию контролируемых рабочих союзов, втолковывая разумным, управляемым профессиональным лидерам, что в Германии, например, профсоюзная борьба с предпринимателями носит мирный характер и далека от той стачечной драки, которая отличает Россию...
– Так то ж немец!
– крикнул Лианозов.
– Он порядок чтит! Нашему рабочему порядок поперек горла стоит!
– Ты об своих армянах чего не говоришь?
– смешливо воскликнул Мамонтов. Ты что на русских нападаешь?!
– Мой армянин ради выгоды и на порядок согласится, - ответил Лианозов.
– А русскому выгоду хоть в нос суй, все равно откажется, только б криком душу облегчить!
– Господа!
– Бобринский зазвонил в колокольчик.
– Юлий Петрович еще не кончил свое выступление.
– Да в общем-то и кончил, - ответил Гужон.
– Главное успел высказать, а теперь и прения веселее пойдут... А заключить я хочу стихами, мы сегодня с Павлом Павловичем весь день рифмами пикируемся... Сейчас гнусность про нас в "Речи" напечатали, и я не побоюсь ее процитировать: "Московское купечество, изломанный аршин, какой ты "сын отечества", ты просто сукин сын!" Докажем же трудом своим, что мы истинные сыны отечества, а те, которые печатают гнусности о лучшей части общества, и есть истинные сукины дети!
Председателем "Союза московских заводчиков и фабрикантов" после тяжелых прений избрали Гужона, протянув, таким образом, руку европейским финансистам: еще бы, француза председателем русского союза сделать, такого раньше и примечтать нельзя было... Одно слово - свобода. 5
Татаров чуть не вбежал в охранку, постоянно озираясь и затравленно вздрагивая. Тело его было напряжено с той поры, как он, подчиняясь ледяным глазам Савинкова, пришел на улицу Шопена, в дом десять, к госпоже Кремер. Ему казалось, что мускульное деревянное напряжение оттолкнет пулю, не даст ей порвать кожу, рассахарить кость и расплющиться свинцовым бутоном в мягкой теплоте печени. А то, что стрелять в него будут, он уверовал, когда увидел дворик дома на улице Шопена - затаенный, тихий; стоявший в глубине особняк соседствовал с пустырем. Хоть в голос кричи - не услышат. Татаров, на счастье, заметил дворника, метнулся к нему:
– Кто проходил в дом? Три господина? Да?
Протянул полтинник дрожащей рукой, поторопил с к о б а р я, опасаясь, что целят в него из окна:
– Ну! Какие они? В поддевках, русские?
– Мужики, - согласно кивнул дворник.
– Сапоги бутылочками...
Татаров вспомнил лицо Савинкова, вошедшего в их дом, его улыбку, когда раскланивался с матерью Евдокией Кирилловной, заботливый вопрос: "Паркет не запачкаю, может, тапочки позволите?" Успокаивал, садист, лгал: "Николай Юрьевич, я вынужден прийти к вам, оттого что сюда приехали Чернов, Аргунов и Натансон. Мы должны до конца решить все наши вопросы. Вы придете завтра вечером на улицу Шопена, в дом десять?" Татаров тогда ответил: "Борис Викторович, подозрения, брошенные на меня, напрасны. И вы сами это знаете; разве бы вы пришли ко мне и назвали адрес, где соберутся четыре члена ЦК, коли б верили, что я провокатор? Борис Викторович, клянусь вам, провокатор "Толстый"; Евно Азеф служит департаменту, именно он!" Савинков опустил глаза ненависть его к Татарову была трудно скрываемой: "Вот вы и расскажете товарищам, к а к собрали данные на Азефа".
Когда дворник сказал про б у т ы л о ч к и, Татаров сразу же вспомнил Чернова, который сапог натянуть на спичечные икры никогда б не решился, чахоточного Натансона он вспомнил,
Попов принял не сразу; про то, что Татаров состоял секретным сотрудником Петербургской охранки и о с в е щ а л эсеров лично Лопухину, бывшему до недавнего времени директором департамента, он не знал, да и не мог знать. Лишь когда ротмистр Сушков, побеседовавший с Татаровым, сообщил об этом полковнику - "агент, в панике и страхе, открылся", - состоялась беседа.
– Как же вы эдак-то расконспирировались первому встречному?
– удивился Попов.
– Негоже эдак-то, Николай Юрьевич, непорядок получается.
– За вами бы гонялись - открылись бы кому угодно, - ответил Татаров. Надо что-то предпринимать, господин полковник, немедленно предпринимать. Я убежден, они сейчас вокруг охраны ходят, меня ждут, стрелять станут прямо на улице.
– Да не паникуйте, не надо, - поморщился Попов.
– Мы хозяева в империи, а не они, слава богу. Кому охота веревку натягивать на шею собственными руками?
– Вы не знаете их, а я с ними жил бок о бок восемь лет! Я с Сазоновым дружил, с Каляевым! Азеф на все пойдет - лишь бы меня уничтожить!
– Почему?
– подался вперед Попов: он слыхал, что Азеф, он же "Азиев", "Иван Николаевич", "Филиповский", "Раскин", "Виноградов", "Даниельсон", связан с охраною - об этом шепнул начальник особого отдела Ратаев, когда приезжал с инспекцией в Варшаву и принят был по высшему разряду, с апартаментами в особняке генерал-губернатора.
– Откуда вам это известно? Кто сообщил?
Татаров споткнулся - страх сыграл с ним злую шутку: о своей р а б о т е против Азефа он не имел права говорить никому. Ему было так предписано строго-настрого. Истинных причин он, естественно, знать не мог, а они были в высшей мере интересными, показательными, объясняющими к л о а ч н у ю сущность царской охранки.
Дело заключалось в том, что в конце 1905 года начальником петербургского отдела стал генерал Александр Васильевич Герасимов, и стал он начальником охранки как раз в то время, когда был уволен в отставку директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин: дворцовый комендант генерал Трепов вошел в его кабинет после гибели великого князя Сергея Александровича и бросил в лицо: "Убийца!" Именно он, Трепов, просил Лопухина выделить тридцать тысяч рублей золотом на усиление охраны Сергея Александровича - тот отказал: "Нас бомбисты шантажируют страхом, никто не посмеет поднять руку на его высочество, да и охраняем мы великого князя достаточно надежно". После того как Лопухина сбросили, Герасимов ч е р т о м ворвался в охранку, обозвал своих предшественников "гувернерами в белых перчатках" оттягал у "старичков" Рачковского и Ратаева - лучшую агентуру (Азефа в первую очередь) и начал все мять под себя: "Я научу, как надо работать!"
Люди, служившие в охранке, были лишены общественного интереса, однако п р о ф е с с и я гарантировала хорошие оклады содержания, возможность быстрого служебного роста, бесконтрольность в тратах казенных средств - каждый из них думал о себе лишь; о д е л е думали "постольку поскольку", ибо труд, лишенный заинтересованности, вырождается в штукарство, в унылое ремесло, в о т ч е т н ы й рапорт о количестве заагентуренных проходимцев и числе доносов, полученных от них. Именно это штукарство, эта м е л к о с т ь охранки подвигли старейшину российского политического сыска Рачковского на то, чтобы через пятые руки, з м е й с к и о т д а т ь эсерам Азефа, поскольку тот отныне перестал быть его личным агентом, сделавшись осведомителем конкурента - генерала Герасимова. Поэтому-то Николай Юрьевич Татаров и оказался фишкой в руках людей, страдавших ущербностью служебных амбиций, поэтому-то его аккуратно подвели к идее о целесообразности разоблачения Азефа. При этом была разыграна комбинация сложная и умная: Татарову было внушено, что сейчас, когда революция шла лавиной, он обязан думать о своем будущем и свою службу в охранке должен объяснить "товарищам" - узнай они об этом - страстным желанием разоблачить главного провокатора партии, члена ее ЦК и создателя боевой организации Азефа.