Горение (полностью)
Шрифт:
Дзержинский поднялся, поправил галстук: время. Поднялся и Турчанинов.
– Я подожду, пока вы подальше уйдете, - сказал Турчанинов.
– И послушайте моего совета - не пытайтесь слишком настойчиво с Казимежем... Можете на этой частности все завалить.
Дзержинский нахмурился:
– Частность? Что-то вы не так, Андрей Егорович.
– Так, Феликс Эдмундович, так. Лес рубят - щепки летят...
– Считайте меня плохим лесорубом. А вообще избегайте сравнений такого рода: человек не щепа... Умом-то я вас понимаю, но сердцем никогда не пойму. Всякое движение определяется его началом.
Когда Дзержинский был уже в передней, Турчанинов окликнул его:
– Подумайте вот о чем, Феликс Эдмундович... Актриса кабаре Микульска навещает моего шефа на его конспиративной квартире: Звеженецка, восемь, второй этаж, консьерж - отставной жандарм. Попов, мне сдается, профессию свою от актрисы скрывает. Но тем не менее имеет обыкновение работать с документами на этой квартирке, с совершенно секретными документами, полагая, что женщина ничего не поймет...
Дзержинский увидел Стефанию Микульску сразу же, как только она появилась из-за угла. Быстрая, хлысткая, в лиловом платье, на которое тяжело падали литые волосы, она шла, словно слепая: быстро, одержимо, легко, и круглые черные глаза ее были устремлены в одну, видную лишь ей точку, словно бы женщина страшилась глядеть окрест: так подчас бывает с особенно красивыми, наделенными острым ощущением стыда за изначальный грех прародительницы.
"Бедненький человек!
– подумал Дзержинский.
– Как же старательно она подбирает фасон платья, и эту сиреневую шаль, и голубой цветок в волосы, и синие туфельки, и белую сумочку... Как же она волнуется перед встречей с избранником, как она готовит себя к этому вечеру... Женщине, которая сознает свою красоту, не лишенной еще стыда, одаренной не только чувствованием, но и б о л ь ю, горько жить на свете. Вон ведь как идет, будто сквозь шпицрутены".
Он на какое-то мгновение засомневался, подойти ли к ней, хотя ждал Стефанию второй вечер уже, но представил себе полковника Попова рядом с актрисой, "кремневого" Попова, предрешившего судьбу Казимежа Грушевского, который не может подняться с нар после того, как на него навалились при аресте: беззащитного, хрупкого, подростка еще, били сапогами по животу, с о т т я г о м били, а потом схватили за волосы и размозжили лицо о булыжник...
– Пани Микульска, добрый вечер.
– Дзержинский шагнул к женщине, легко отделившись от тяжелой двери парадного подъезда.
– Можете уделить мне десять минут?
– Я незнакома с вами.
– Вот рекомендация, - Дзержинский протянул ей записку, которую позавчера еще принесла Софья Тшедецка: у них оказалась общая подруга, Хеленка, жена присяжного поверенного Зворыкина.
Руки у Стефании были быстрые, нервные, ловкие. Она легко раскрыла конверт, пробежала строки: "Милая Стефа, податель сего - литератор. Его предложение весьма интересно, найди, пожалуйста, для него время. Твоя X."
– Хорошо, давайте увидимся завтра, приходите в кабаре..,
– Пани Микульска, я знаю, - простите, что я смею сказать это, - я знаю, куда вы идете. Но Попов задержится примерно на час...
– Он вас уполномочил сообщить мне это?
– Микульска усмехнулась неожиданно жестко, Дзержинский не ждал, что она может т а к.
– Нет. Он меня не уполномочивал. Более того, он будет
– Представьтесь, пожалуйста.
– Кжечковский. Адам Кжечковский. Литератор.
– Откуда же вам известно, что он задержится?
– Дело в том, что он сейчас руководит казнью. Сейчас идет повешение трех поляков в цитадели.
Микульска отшатнулась от Дзержинского, руки даже перед собой выставила, словно бы он замахнулся на нее.
– Вы с ума сошли! Как вы смеете позволять такое?!
– Мне опасно идти с вами по этой улице, пани Стефания... Давайте свернем в переулок, а? Я открою вам кое-что, и, коли вы захотите после этого говорить со мною, я готов буду ответить на все ваши вопросы... Пожалуйста, пани Стефания, не делайте так, чтобы я обманулся в вас...
...За то время, что прошло после встречи с Турчаниновым, Дзержинский поручил товарищам, занятым по его предложению созданием групп народной милиции, посетить кабаре, где Микульска выступала в программе, встретиться с теми, кто знал актрису; вопросы людям ставили на первый взгляд странные, очень разные, однако Дзержинский был убежден, что каждый человек - это удивительная особость, а понять особость можно только в том случае, если мыслишь широко и приемлешь разное. Дзержинский обычно сторонился тех, кто в своих анализах шел не от желания разобраться и понять, но от тяги к некоему сговору - с собою, с другими ли, - лишь бы отвергнуть конкретную данность и возвести с в о е (будь то отношение к человеку, книге, обществу, идее) в некий абсолют.
Из разговоров с самыми разными людьми Дзержинский и его товарищи в ы в е л и, что Микульска - натура порывистая, резкая, но притом и застенчивая, следовательно, скрытная. Но ее скрытность того рода, который поддается изучению, анализу, она управляема, если, конечно же, понял ее первопричину человек недюжинный, мыслящий, творческий, но более тяготеющий к логике, чем к чувству.
Дзержинский обладал как началом творческим, так и отстраненным, холодным логическим. Поэтому, выдержав взгляд Микульской, он помог ей:
– Вам ведь неизвестно, что господин Попов - жандарм, начальник варшавской охранки? Вам ведь неведома истинная причина его постоянного интереса к настроениям ваших друзей, живущих в театре с веревкой на горле? Вам ведь трудно представить, что веревку эту Попов держит в своих руках, разве нет? А коли вам нужны доказательства - поищите у него в квартире папку: там должны быть свидетельства моей правоты. Он вам кем представился?
Дзержинский задал вопрос рискованный, он мог услышать резкое: "Это уж мне лучше знать - кем", - но он рассчитал точно, понимая строй и дух людей, среди которых жила Стефания, - там жандармами брезговали открыто и снисходительно.
Стефания п о з в о л и л а себе увлечься "крупным биржевым маклером Поповым" (так он представился ей) потому лишь, что в нем постоянно ощущалась у с т о й ч и в а я надежность. Ей, как, впрочем, любому другому, становилось порой невыносимо трудно жить в мире зыбком, где поступки определялись сиюминутным настроением, где царствовала интрига, зависть и, главное, неуверенность в завтрашнем дне - хозяин расторгнет контракт, писатель не принесет пьесу, режиссер не даст роль, а любимая подруга нашепчет гадкое партнеру.