Горбун
Шрифт:
— На вас? Никогда! Вы проведёте чудесный день, но теперь я не повезу вас туда, куда хотел сначала.
— Слишком таинственно и непонятно. Чем вам могут помешать Ира и Ларс?
По губам горбуна скользнула неопределённая усмешка, но прямого ответа не последовало.
— А как насчёт ипподрома? — спросила я не оттого, что непременно хотела туда попасть, а просто чтобы поддержать разговор.
— С детства испытываю отвращение к верховой езде, — признался Дружинин.
Мне надо было быть умнее и не звать горбуна на зрелища, которые должны напомнить ему о его уродстве. Хорошо ещё, что я заговорила
— Завтра ко мне приезжает родственник, большой любитель лошадей и собак, — сказал Дружинин.
Остальное он досказал по-английски. Моих познаний оказалось достаточно для того, чтобы понять его намерение нас познакомить.
— Не изображайте профессора Эмманюэля, — попросила я. — Мне не знакомы ни греческий, ни латынь, ни, тем более, английский.
— Профессор Эмманюэль? — переспросил горбун. — Когда я разговариваю с вами, милая барышня, мне кажется, что я сдаю экзамен по… словесности.
— До сих пор ваши познания были безупречны. Хорошо бы на этот раз вы не читали эту книгу.
— Хорошо бы, — согласился Дружинин, сворачивая на какую-то улицу. — Откуда взялся этот профессор? Кто его выдумал?
— Шарлота Бронте.
— Вспомнил. Это тот суетливый субъект, который был влюблён в англичанку? Самое подходящее для вас чтение.
— Чем же оно плохо? Почему вы можете читать про суетливых субъектов, а я не могу?
— Я читал в ранней молодости.
— А сейчас что читаете?
Горбун перечислил несколько английских авторов, из которых мне был знаком только Олдингтон, в чём я и призналась. Весь оставшийся до обещанной кофейни с турецким кофе путь Дружинин небезынтересно говорил о послевоенной английской литературе, а потом вдруг вспомнил о своём родственнике.
— Вы не ответили на мой вопрос, — заявил он.
В сущности, я не была против нового знакомства, но лишь при условии, что с ним можно будет как-нибудь объясняться.
— А говорит он по-русски? — спросила я.
— Ни слова, — был дан обнадёживающий ответ. Горбун при этом слегка улыбался.
— Я не знаю, — неуверенно сказала я. — Надо спросить у Иры. Если она согласна, то приходите вместе с ним и будьте заодно переводчиком. Откуда, вы сказали, он приехал? Из Лондона?
— И после этого вы будете утверждать, что не понимаете английскую речь?
Мне очень не хотелось говорить, что девять лет нас учили английскому в школе, практически никого не научив ни говорить на этом языке, ни читать, ни воспринимать на слух английскую речь, а мне девятилетние ежедневные занятия в школе дали только восхитительную возможность без стараний и затрат труда быть первой в группе, когда я училась в институте, и благодаря этому чувствовать себя на уроке уверенно и приятно. Девять лет в школе и два года в институте. Всего одиннадцать лет. При любой другой методике обучения за этот срок можно выучить три-четыре языка, но наша советская система, как всегда, отличается оригинальностью и, опровергая поговорку "тише едешь — дальше будешь", не приводит к овладению не только вершинами, но даже самыми мелкими бугорками чужого языка. На эту тему у нас много говорят, ещё больше пишут, но обсуждать недостатки советской системы образования с чужестранцем мне не позволяла собственная гордость советских и, в немалой степени, элементарный
— Я не знаю английский, — решительно повторила я.
— Откуда же вам известно, что он из Лондона?
Какое горбуну дело, могу я разобрать несколько слов по-английски или не знаю ни единого слова?
— Советская смекалка, — объяснила я. — Если мне говорят о приезжающем откуда-то человеке, а потом произносят название города, то я начинаю подозревать, что человек прибыл именно из этого города, в данном случае из Лондона. А какая разница, говорю я по-английски или нет?
— Большая, — ответил Дружинин, мягко тормозя, но объяснять, в чём эта разница, не стал.
Тихое, почти неслышное журчание голосов на заднем сиденье прервалось, и мы вылезли из машины.
Горбун превзошёл самого себя в любезности, деликатности и умении незаметно направлять разговор на интересные для всех темы, так что с полным правом мог считаться душой нашего небольшого общества, ухитряясь при этом оставаться в тени. Я впервые встретила человека, с которым было так легко общаться. По словам Иры, он был угрюм и нелюдим, но я убеждалась в обратном: и в обществе и наедине со мной он не терялся и не замолкал на полуслове, вынуждая усиленно раздумывать, о чём ещё с ним можно говорить. Больше того, это у меня иногда возникали сомнения, не скучно ли ему со мной и не кажусь ли я ему слишком примитивной и неразвитой. Именно в таком подавленном настроении я и покидала кофейню, потому что в очередной раз убедилась в своём поверхностном образовании после того, как горбун попытался завести со мной разговор об экономической политике правительства Америки и, заподозрив, что мои познания в этой области более чем слабы, хотел повести разговор так, чтобы взять труд ответа на свой же вопрос на себя, а Ларс ни с того, ни с сего вмешался и стал выспрашивать о моём мнении на некоторые специальные темы, выставляя меня в самом неприглядном свете, так что даже Ире стало неловко. Попытки горбуна защитить меня от неожиданной атаки ни к чему не привели, так что мне пришлось самой о себе позаботиться.
— О чём вы говорите, Ларс?! — воскликнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно непринуждённее и веселее. — Я в нашей политике не могу разобраться, до американской ли мне? Вы уж разрешите мне "с учёным видом знатока хранить молчанье в важном споре" и не выставляйте напоказ моё невежество.
Ира засмеялась, а горбун кивнул.
— После нашего вчерашнего разговора я задумался о советской реформе и вдруг сам перестал её понимать, — весело признался он. — Наверное, чтобы совсем запутаться, надо пожить в СНГ.
Разговор о политике на этом закончился, но у меня осталось очень тяжёлое чувство собственной неполноценности и острое сожаление, что я пригласила Ларса поехать с нами.
— Отчего это особа столь прекрасная, как вы, может быть столь печальна? — произнёс над моим ухом горбун.
В это время я усердно рассматривала близлежащие дома и ничем не выдавала своего настроения, поэтому было совершенно непонятно, по каким признакам он определил мою печаль.
— Разве я печальна?