Горбун
Шрифт:
Мне была противна игра, которую он с наслаждением вёл.
— Когда для этого появится возможность, — ответила я, имея в виду возврат тетради.
— Ну, раз вы не читали повесть господина Якобсена, значит, вы писали свою, — говорил горбун.
— Нет.
Я чувствовала себя очень неловко, неприятно, мучительно.
— Чем же вы были заняты?
Мне хотелось говорить ему гадости.
— Клопами и тараканами, — отчётливо проговорила я.
На всякий случай, во избежание беды. Дружинин снизил и без того невысокую скорость.
— Очень уж редких животных
Он, конечно, думал, что ответил очень остроумно, и я посрамлена, однако сильно ошибался.
— Вот уж жалость так жалость! — соболезнующим тоном сказала я. — Не ожидала, что в Дании нельзя достать книг таких всемирно известных писателей, как Маяковский и Чуковский.
Горбун свернул на обочину и затормозил.
— С вами опасно иметь дело, — отметил он, перестав смеяться. — Попадёшь в неловкое положение.
— И в аварию, — добавила я.
Мой убийца был неординарный человеком, потому что ему доставляло удовольствие шутить и смеяться со своей жертвой, вести интеллектуальные беседы, занимать её интересными рассказами, прежде чем завезти в пустынное место и прикончить. Но и жертва, смею надеяться, ему попалась не совсем обычная, потому что она поддерживала разговор и не ползала перед ним на коленях. Во мне оказалось столько гордости, что она заглушила даже ужас.
Вдруг горбун перестал смеяться, от его безмятежности не осталось и следа, он нажал на газ и быстро отъехал. Я огляделась и заметила, что из-за угла показалась какая-то машина. Мой похититель успел углядеть её вовремя и моментально исчез. Если по каким-то причинам он опасался этой машины, то вряд ли его обнаружили. Но что это была за машина? Моя жизнь должна была окончиться слишком скоро, чтобы стесняться задавать вопросы.
— Кто это?
Я не ожидала, что услышу ответ, но горбун равнодушно сказал:
— Господин Якобсен. Наверное, разыскивает вас.
— Почему же вы уехали? — спросила я.
— Не хочу, чтобы он вас разыскал. Но только не говорите мне, что ночью вы читали Маяковского.
— Тогда кого же? — хмуро спросила я, прикидывая, появится ли у меня возможность бежать.
— Сестёр Бронте или Джейн Остин, — ответил он.
Меня разозлило, что он так смело определяет круг моего чтения, тем более, что, окажись в библиотеке Иры эти книги, я бы, и правда, взяла какую-нибудь из них.
— Ошибаетесь, — сказала я.
— Совсем забыл спросить вас, Жанна, что за книгу вы купили перед тем, как вас чуть не сбила машина?
Мне можно было не припоминать, с каким удовольствием я рассматривала книгу. Но откуда мог знать об этом горбун? Не означало ли это, что я ошибалась, утверждая, что отскочила от машины, похожей на его машину, но другого оттенка? Он мог следить за мной, подкарауливая, когда я совершу какой-нибудь промах, ведь всем известна беспечность русских и их равнодушие к правилам дорожного движения, и в удобный момент выехать из-за угла с целью меня задавить. О, потом он сделает вид, что сходит с ума от отчаяния, но ведь он не знал, что человек будет переходить через улицу в неположенном месте! Вышло
Однако он ждал моего ответа. Ну что ж, если ему непременно надо было сделать меня сентиментальной дурочкой, способной читать только старые романтические книги, я пойду ему навстречу.
— Конечно же, Шарлоту Бронте, — сказала я.
— А что именно?
У этой рано умершей писательницы было немного произведений, из которых я читала только «Городок» и "Джен Эйр", поэтому выбора у меня не было.
— "Джен Эйр".
— Будто бы.
Он не смотрел на меня, но и по тону было ясно, что он ни на секунду мне не поверил. От удивления я даже забыла, что меня ведут на казнь.
— Почему я не могу купить "Джен Эйр"?
— Потому что этот роман столько раз издавался в вашей стране, особенно в последнее время, что он должен быть в вашей библиотеке.
Объяснение было на удивление простым и правильным.
— Допустим, — согласилась я.
Я устала от переживаний, от бессонной ночи, от собственной никчёмности. Меня везли убивать, а в дороге развлекали доступными мне разговорами. Я заслужила и сама подготовила такой конец.
— Так что же это было?
— Андре Жид, — ответила я.
— Похоже на истину, — сказал горбун.
Затем последовала неизбежная лекция о французском писателе, его творчестве, жизни, поездках и впечатлениях. И вновь, в свойственной ему подлой манере, он вынудил меня признаться, что я читала только его воспоминания о Советском Союзе, и рассказать о своих впечатлениях об этих очерках. Он умел слушать так внимательно и заинтересованно, что, даже хорошо его зная, я высказала своё мнение, а, высказав, рассердилась на себя за совершённую глупость. Мои слова основывались на чувствах, но не знаниях, а у горбуна был глубокий ум и, как предупреждал Ларс, не было снисходительности. Что же он думал обо мне, в то время, как я говорила о своём восприятии книги Андре Жида?
— Как по-разному люди рассуждают! — заметил Дружинин, и у меня заныло сердце. — Даже у живущих в одной стране мнения бывают противоположными, а сравнивать мнения людей из разных стран вообще невозможно.
Окончил он лучше, чем начал, но я боялась ему поверить.
— В прошлый раз мы не договорили о моём будущем романе, а я о нём сейчас много думаю. Мне интересно, как вы воспримете мою идею, если та девушка…
Идея была не так уж плоха, но требовала развития и кое-каких изменений, потому что плохо вписывалась в общий ход повествования. И всё-таки было непонятно, почему горбуна интересует моё мнение. Может, Ларс прав, и в новом романе горбуна должна действовать занудливая героиня, глупая, с безапелляционными суждениями, словом, такая, какой должна представляться я, и, возможно, не ему одному.