Google для разбитых сердец
Шрифт:
– Тебе она не нужна? – спрашиваю я, указывая на фотографию Роба в рамке.
Этот снимок я сделала, когда мы с ним поднимались на вершину горы Сноудаун [11] .
Роб молчит и смотрит в пол. Я боязливо озираюсь по сторонам.
– Это тоже не нужно?
Дизайнерский подсвечник бросаю в коробку, набитую письмами, фотоальбомами и прочими печальными реликвиями.
– Вив… бери что хочешь… – бормочет Роб.
Все, лимит моей выдержки исчерпан. Рыться в этих вещах – то же, что ложкой вычерпывать гной из собственной воспаленной раны. Я больше не могу упражняться в мазохизме. К горлу подкатывают рыдания.
– Вив… прости… я не думал, что тебе будет
Господи боже! Не распускайся, приказываю я себе! Все книги из серии «Помоги себе сам» в один голос утверждают, что обнажать свои эмоции – непростительная ошибка. Но сейчас мне плевать на книги. Меня окружает реальность, и в этой реальности я ничем не могу себе помочь.
– Я… зря я сюда пришла… Ничего этого мне не нужно… Вы можете выбросить все на свалку… или сжечь!
Бросаюсь к дверям и мчусь вниз по лестнице, намереваясь спастись бегством, но Роб нагоняет меня и хватает за руку. Я успеваю разглядеть, как лестничную площадку пересекает она. Маленький злобный эльф, захвативший мой дом.
Роб крепко держит меня за плечи, так что волей-неволей приходится заглянуть в его чудные голубые глаза. Боль утраты пронзает меня с новой силой. Мысленно я твержу: «Не смей плакать», но толку от этого никакого. Все вокруг медленно расплывается.
– Вив, детка, не переживай так.
Я приглушенно всхлипываю. Он обнимает меня, я ощущаю, как наши тела соприкасаются. Не могу поверить, что Роб не тоскует по этим прикосновениям.
– Неужели между нами все кончено? – выдыхаю я.
На его лице мелькает удивление, смешанное с растерянностью, но он не говорит ни слова.
– Роб? Неужели ты совсем по мне не скучаешь? Неужели ничего ко мне не чувствуешь? – шепчу я, едва не касаясь губами его шеи и ощущая упоительный вкус его кожи.
– Все это… очень грустно… – произносит он наконец и, погладив меня по заду, размыкает объятия.
– Грустно… это слабо сказано… Роб, посмотри на меня. Я такая, как прежде. Разве ты меня не узнаешь?
Я пожираю его лицо глазами, но он отворачивается и смотрит в сторону.
– Что ты хочешь, Вив? Что ты от меня хочешь?
– Я хочу тебя!
Наверняка по щекам уже расползаются черные разводы туши, но все же я пытаюсь улыбнуться. Поднимаю руку и касаюсь его щеки.
– Неужели ты не понимаешь? Я хочу тебя постоянно. С того самого дня, как мы встретились.
Он вздыхает, берет меня за подбородок и большим пальцем стирает помаду с моих губ. Я закрываю глаза в ожидании поцелуя. Его дыхание щекочет мне ухо.
– Но я… я не свободен… – шепчет он.
Пытаюсь заглянуть ему в глаза, но они холодны и непроницаемы, как зеркало.
– Мне очень жаль, Вив.
Он сжимает мои плечи, и я чувствую, как нож снова входит в сердце, в котором уже не осталось живого места.
– Ничего тебе не жаль. – Я стряхиваю его руки, всхлипываю и издаю нечто вроде зубовного скрежета.
Раньше я даже не подозревала, что способна издавать подобные звуки. Я устремляюсь в темноту, все еще надеясь, что Роб окликнет. Добежав до угла, решаюсь оглянуться. На улице никого, дверь закрыта. Кажется, я вижу в окне Сэм, довольно сложившую губы сердечком.
Глава семнадцатая Секс со старым другом
Чокнутый Унитаз: Я вдруг влюбилась в своего старого друга. Все время думаю о том, что нам нужны новые отношения. Он говорит, что в последнее время я веду себя как-то
Мини-юбка: Зачем попусту тратить слова? Я просто затащила своего лучшего друга в постель, и в самом скором времени мы поженились.
Крутышка: Не факт, Юбка, что у других будет точно так же! Унитаз, я тебе вот что скажу: тащи его в постель, но будь готова к любым последствиям.
Чокнутый Унитаз: Если я потеряю друга и не найду любовника, это будет чертовски обидно.
Деловая Мартышка: Не делай того, о чем потом будешь жалеть.
Крутышка: Совет, конечно, мудрый, только тогда придется всю жизнь просидеть сложа руки. Нет, ты должна ему открыться. Только не жди, что в ответ он тоже признается в любви. Может, пустится наутек. Но другого выхода нет – если будешь молчать, вашей дружбе все равно конец. Так что жалеть придется и в том и в другом случае.
Деловая Мартышка: Рисковать дружбой – безрассудно. Дружба священна.
Чокнутый Унитаз: Я с тобой согласна, но больше не могу таиться. Чувствую, вот-вот взорвусь.
Деловая Мартышка: Значит, придется учиться на своих ошибках. В этом нет ничего страшного, пока ты молода.
Крутышка: Джуд! Никак это ты, старая зануда?
Разбитая, уничтоженная, я плетусь по улицам мимо битком набитых баров и ресторанов. Вот и набережная. Я опираюсь на парапет, смотрю на гладкую коричневую поверхность Темзы, вдыхаю солоноватый запах воды. Наверное, на дне реки хранится множество кошмарных тайн. Если извлечь их на свет, можно создать целый музей. Музей рухнувших надежд. Почетное место в нем заняли бы скелеты утопленниц, брошенных своими возлюбленными. И крошечные трупики детей, не нужных своим родителям. Как это грустно. Жизнь вообще невыносимо грустная штука. И невыносимо жестокая. Она обрекает человека на одиночество, и с этим невозможно примириться. Не вижу смысла сдерживать слезы. Здесь меня никто не видит, кроме подростков, катающихся на скейтбордах. Но им на меня плевать. Я слышу, как они жизнерадостно сквернословят. Мимо плывет прогулочный кораблик, украшенный красными и зелеными огнями, с него доносится музыка.
Я поворачиваюсь и бреду куда глаза глядят. В моей душе темно, как в доме с опущенными ставнями. Думать о том, что произошло, я не в состоянии. Все, на что я способна, – слушать собственные шаги, огибать углы, спускаться в подземные переходы, следить за сигналами светофоров и мотать головой, отказываясь от бесчисленных флаеров и рекламных приглашений. Я спускаюсь в метро и сажусь в поезд. Проезжаю пять остановок, поднимаюсь наверх. На улице идет мелкий дождь. Немного поблуждав в лабиринте убогих улиц, оказываюсь перед домом, где живет Макс.
Я жму на звонок до тех пор, пока дверь не щелкает, открываясь. Слава богу, Макс дома! Вхожу, вдыхаю запах влажной штукатурки и медленно поднимаюсь по каменной винтовой лестнице. Макс стоит в дверях. На нем джинсы, заношенные до ветхости, и старая футболка, которую точнее назвать древней.
– А, это ты, – говорит он с видимым облегчением.
Я молча стою в обшарпанной прихожей. В комнате работает телевизор, и до меня доносится голос футбольного комментатора, который то трагически падает, то ликующе возносится к небесам.