Гонзаго
Шрифт:
Митрохин не уловил зерна в словах начальника, но в ответ все же утвердительно покивал головой.
— А кто тебе сказал, товарищ капитан, что ей, этой самой реликвии, именно столько лет, а? — Глянул он в упор на Митрохина.
— Да как кто? — не понял тот. — Она сама и сказала! А кто же еще? — И глаза его застыли в напряженном ожидании.
— Ну, мало ли что нам иногда наболтают. Что ж теперь, всему и верить! Мы ж с тобой не в благотворительной конторе работаем. Не первый, как говорится, день замужем. А, Митрохин? — Веремеев дружески хлопнул того по плечу. — И фантазеров-то всяких-разных у нас с тобой вон целая картотека. Один хлеще другого. Так? Так! А где доказательства? Где, я тебя спрашиваю? Ты у нее документы какие видел? А может, она из этого самого дома, смекаешь,
Да она на эти самые сто одиннадцать лет-то, честно говоря, и не тянет, — заключил он с облегчением, как будто определять столь почтенный возраст для него было обыденным и пустяковым занятием. — Уж максимум на восемьдесят… пять. Ну сам повнимательнее приглядись. Сдается мне, что здесь что-то явно не так. А вот что? — поскреб он пальцами затылок. — Это уже наша с тобой работа должна показать.
Логика Веремеева казалась достаточно убедительной, и оба милиционера тут же вернулись к прерванному занятию, потребовав у бабульки, если, конечно же, есть, предъявить документы, подтверждающие ее личность. И вообще «во избежание всяких внештатных случаев», как выразился подполковник, выложить из карманов на стол все вещи, какие у нее только имеются. Но никаких документов, подтверждающих личность Ольховской, не обнаружилось. А из вещей при себе оказалась из потемневшего от времени дерева увесистая коробка, старая колода карт да деньги мелочью рублей где-то на десять. И больше ничего.
Веремеев взял осторожно коробку в руки и, натянуто улыбнувшись, произнес:
— С вашего разрешения, пани Ядвига, можно полюбопытствовать, что находится в этой коробочке? — И он приподнял деревянную крышку.
На алом бархате, устилавшем дно деревянной сокровищницы, покоилось вырезанное из красивого разноцветного камня довольно внушительное выпуклое изображение в овальной золотистой оправе бледных профилей каких-то знатных молодых людей, мужчины и женщины, живших, очевидно, очень давно, о чем говорил исключительной работы шлем с крылатым драконом, венчавший голову мужчины…
Веремеев почувствовал внезапно охватившее его волнение и предательскую дрожь в руках.
«Экая же красота! Черт бы меня побрал! А Михаил-то Наумович, кажись, не промах! Совсем не промах! Уж не Александр ли Македонский здесь изображен? Возможно, со своей женой или там с пассией какой сердечной? — Подполковник сделал глотательное движение и почувствовал сухость во рту. — И на сколько же зелененьких президентов, интересно, эта вещица потянет, раз он целых три восклицательных знака на бумаге понацарапал? Первый раз за все время их совместной работы. Неспроста. Это важный и, можно сказать, принципиальнейший вопрос. Да. Как бы тут нам с тобой не опростоволоситься, уважаемый Олег Романович. А то ведь эта хитрая лисица Равиковский обведет вокруг пальца кого угодно. В два счета. Подметки с ботинок сдерет, и не заметишь. Тут в прямом смысле этого слова своей башкой постоянно рискуешь, а он каждый раз жмется и жмется. Просто до неприличия. Все приходится прямо из глотки с силой выдирать. Ох, и неблагодарный же сукин сын этот Миша! Так ведь и дом никогда не достроишь. Деньги, как в песок, утекают. А к осени надо бы закончить. На зиму пора уже в собственном бассейне расслабляться. Да и новая машина в чужом гараже скучает. Пора, пора в родные стены перебираться. Нет, надо Михаила Наумовича в этот раз как следует потрясти, а то он уже обнаглел до предела. Не обеднеет. Хватит прикидываться беднячком. Уж кто-кто, а он-то, Веремеев, все знает про обратную сторону медали скромного на вид директора антикварного магазина Равиковского. Сам разъезжает на старой „пятерке“, а под парами пятисотый „мерин“ нетерпеливо копытами бьет и джип новенький „Ленд Круизер“ в засаде притаился. Вот уж кому-кому, а ему-то, подполковнику
При дальнейшем же выяснении и вообще оказалось, что бабка, по ее словам, проживает на улице Черторижской в тринадцатом доме и даже в квартире номер шестьдесят шесть. Вот так фокус! Очень странное сочетание, попахивающее прямо какой-то мистикой. Впрочем, собственно говоря, ничего удивительного. Такое сочетание номера дома с номером квартиры вещь вполне реальная. В любом городе наверняка найдется. Но вот насчет улицы с совершенно непривычным на слух названием, дело, похоже, безнадежное. Таковой в их городе определенно нет и, всего скорее, никогда не существовало, даже в самые что ни на есть стародавние времена. Вот так хреновина, уважаемые сограждане, получается! А? Это уже действительно интересно. Это уже верная зацепка. Да еще и какая!
Веремеев весь внутренне ликовал. Да и как тут не радоваться — это же хорошее основание для ее задержания. Независимо ни от какого почтенного и даже перепочтенного возраста. Ну прямо камень с пятьдесят шестого размера груди свалился. Скорее всего, что он попал в точку, говоря Митрохину про дом душевной скорби, — естественно, как вы понимаете, про психобольницу. Но надо видеть, как себя бабуленция ведет, как говорит, ну совершенно ничего и не подумаешь! И даже наоборот, производит вполне приличное впечатление воспитанной и интеллигентной старушки. Да еще этот странный ее напарник — не по возрасту оченно веселенький игривый котяра. Уж тот-то наверняка не из этого мрачного заведения.
Подполковник даже про себя усмехнулся. А правда интересное словосочетание получается: кот — душевнобольной. И кто же ему такой диагноз смог бы поставить? Подобных специалистов-то в городе, наверное, днем с огнем не найти. Хотя черт его дедушку знает. Может, и такие имеются. Сейчас каких только профессий не расплодилось! Очень уж урожайное времечко. Во всяком случае, раньше по службе именно с такими ему сталкиваться не доводилось.
— Пани Ядвига, так, значит, вы пришли в антикварный магазин, чтобы сдать, а вернее продать вот эту самую вещь? — скользнув глазами по камее, доброжелательным голосом переспросил Веремеев. — Я правильно вас понял?
— Ну да, правильно. А как же еще? Все именно так и было, сынок, — тоненьким голоском пропищала старуха и по-детски доверчиво посмотрела на хозяина кабинета. — Именно чтобы продать эту вот вещь, я туда и зашла. А вот за что все-таки меня забрали, не имею даже никакого понятия. Да и вы сами-то, думаю, толком не знаете. — И она сокрушенно покачала головой. — Ну да ладно, что с вами поделаешь, детушки вы неразумные. Времечко до вечера у меня еще имеется. Мы ведь с Мамошей-то пока никуда и не спешим.
При этих словах Веремеев с Митрохиным выразительно переглянулись и похлопали глазами.
— Та-ак, понятно. А что это за каменное изваяние такое, пани Ядвига, и откуда оно у вас оказалось? — пробежавшись взглядом по каменным профилям и насторожившись глазами, снова спросил подполковник. — Уж не Александр ли Македонский на этом камне изображен?
И тут старуха опять начала рассказ о семейных реликвиях Радзивиллов, хранившихся в Несвижском замке, про камею Гонзага, находящуюся в Эрмитаже, и про удивительного мастера из древней Александрии, изготовившего эту редкую копию камеи. И чем дальше она уносилась назад во времени, тем более растерянными и озабоченными становились глаза и лица служителей порядка. Очень уж фантастически-необычной выглядела вся эта история.
Веремеев, взяв остро отточенный карандаш и лист бумаги, тоже царапал какие-то пометки для себя. При этом лицо его порядком раскраснелось, и он время от времени проходился носовым платком по нему. Чувствовалось, что внутреннее напряжение его все время нарастает. Сначала Митрохин, а затем и он сам опустошили по целому стакану воды из новенького графина и в который уж раз обменялись красноречивыми взглядами.
Подполковник снова на какое-то время застыл глазами на каменном изваянии, затем перевел их на своего подчиненного и как бы невзначай озвучил крайне важный для себя вопрос: