Гонщик
Шрифт:
— Ну, с девками ладно, пусть их. А я? Я-то вам зачем?
— Так помощник мне нужен. Хотя бы для начала ключи подавать, придержать где, помыть, почистить, подкрасить. А потом и что посерьезнее делать, какой-нибудь простой ремонт. И, чтобы ты не сомневался, скажу сразу: готового мастера взять — это дорого. Да и нет их таких, готовых. Все по мастерским работают, и хозяин за каждого держится, просто так не отпустит.
— Но ведь учение тоже денег стоит?
— Стоит. Вот ты эти деньги и отработаешь. Если хочешь, конечно. Неволить тебя я не буду. Можешь снова идти газеты разносить, там тебя еще разок
Мишка изо всех сил постарался состроить серьезную физиономию, чтобы разъезжающаяся от уха до уха улыбка была не так заметна и твердо ответил:
— Буду.
— По рукам?
Я подставил ладонь. Сверху шлепнула мальчишеская пятерня.
— По рукам!
— Ну а теперь, когда мы обо всем договорились, пошли в баню. Грязи и всяких насекомых я в своем доме не потерплю.
Вечером, уже улёгшись в постель, я подумал: если бы я рассказал Мишке все, как есть? Что я, сытый, успешный и благодушный просто не мог пройти мимо детей, которые отчаянно бьются за выживание и битву эту очевидно проигрывают. Что мне кусок в рот не лез, когда я видел голодные глаза девочек. Вот если бы я рассказал ему все это, он бы мне поверил?
Через день я поехал отдавать очередной отремонтированный фургон в больницу. Как водится, по дороге заехал в лавки, купил всяких домашних мелочей, да девчонкам по костяному гребню, пусть красоту себе наводят. Купил себе и костюм со смокингом. Забирать пока не стал: его должны были чуть подогнать по моей фигуре. Завтра заберу, заодно навещу пансион. Может, мадам Грижецкая по старой памяти еще разок подскажет мне что-нибудь из области этикета. Вроде тех же перчаток, например.
По пути заехал к помещице Томилиной. Самой Настасьи Михайловны дома не было, прислуга ходила мрачная, смотрела на меня хмуро, но записку для хозяйки оставить позволила. Я накидал карандашом несколько строк: мол, надеюсь на скорую обоюдно приятную встречу, собираюсь как следует потревожить покой обывателей и вдогонку еще с дюжину комплиментов хозяйке. Свернул листок, передал горничной и, исполненный надежд на приятное времяпрепровождение, отправился дальше.
В больнице моему приезду были рады. Шофер, что сел за руль отремонтированного мною фургона, напел дифирамбов. С его слов, после ремонта мобиль стал ездить чуть ли не лучше, чем новый. Господин Филимонов сиял, как новенький рубль, доктор Кацнельсон тоже был вполне доволен. Я поболтал с ним несколько минут о разных пустяках, и отправился в обратный путь.
Я подошел к очередному назначенному на ремонт фургону и уже собрался садиться за руль, но тут за спиной раздался знакомый уже голос:
— Стриженов!
Дежавю?
[1] Синенькая — пятирублевая ассигнация.
Глава 18
— Стриженов! Владимир Антонович!
Я обернулся. По улице в сторону больницы спешно шагал, стараясь не перейти на бег, Николай Генрихович Клейст собственной персоной. Учитывая наш последний разговор, не самая приятная встреча. Но уехать сейчас — все равно, что сбежать, проявить трусость, а бояться мне нечего.
Мой бывший конкурент дошел-добежал до меня и остановился, отдуваясь и прижимая руку к правому боку. Странно, я думал, что у него
— Владимир… уфф… Антонович…
— Успокойтесь, Николай Генрихович, отдышитесь. Я не собираюсь от вас убегать.
— Спасибо… уфф…
С минуту Клейст приходил в себя, а я, тем временем, его разглядывал. Удивительно: несмотря на то, что он шел пешком, одет был в полную экипировку гонщика: куртка, галифе, сапоги, шлем. Краги и гогглы, наверное, были в объемистом, но полупустом саквояже. Наконец, лицо его приняло более-менее нормальный цвет.
— Здравствуйте, Владимир Антонович. Хорошо, что я смог вас отыскать.
— Вообще-то я не прячусь. Ну да ладно: у вас ко мне дело?
— Наверное, все же, да, — неуверенно выговорил Клейст
— Тогда, может, зайдем в ближайшее кафе? Вести разговоры стоя мне как-то не хочется.
В небольшом кафе услужливый официант быстро подал меню. Я спросил кофе и пару круассанов. А что? Я теперь человек пусть не слишком богатый, но и не бедный, могу себе позволить. Клейст же медлил, листая нетолстую книжицу. Тем временем официант принес мой заказ и воздух заполнился бесподобным ароматом свежесваренного кофе. Мой визави судорожно сглотнул и вновь уставился в меню. «Да он голодный!» — осенило меня. — «Только признаваться в этом не хочет, чтобы не потерять лицо». Что ж, раз сам его поставил в неловкое положение, сам и должен исправлять ситуацию.
— Николай Генрихович, поскольку я вас сюда пригласил, позвольте вас угостить.
И, не дожидаясь согласия, сделал еще один заказ.
— Так о чем вы хотели поговорить? — спросил я, когда официант убрал со стола пустые тарелки и принес десерт.
На лице у Клейстаотобразился сильнейший конфуз.
— Прежде всего, уважаемый Владимир Антонович, я хочу перед вами извиниться. Вы были правы, а я, соответственно, кругом ошибался. Меня ослепила страсть, и недостойная женщина, ставшая её причиной, воспользовалась мной в своих низких целях.
— Как я понимаю, вы проверили те сведения, что я вам дал.
— Да, проверил, и полностью убедился в их достоверности. И поэтому еще раз прошу простить меня. Я был не прав. И тем сильнее ужасает меня мысль, что мой поступок, совершенный под влиянием оговорившей вас особы, мог привести к последствиям, фатальным для нас обоих.
За этим отпрыском обрусевших немцев, насколько я знал, не было замечено склонности к лицедейству. Я был уверен — здесь и сейчас он говорит искренне. Так же искренне, как обвинял меня несколько дней назад на балконе второго этажа больницы. К тому же, сейчас была отличная возможность заполучить в друзья не самого последнего человека из товарищества «Успех».
— Я не держу на вас зла, Николай Генрихович. В свое время мне тоже было трудно распознать истинную сущность этой женщины. Рад, что и вам это удалось. А поскольку отныне между нами нет причин для взаимной неприязни, предлагаю вам свою дружбу.
Я протянул Клейсту руку и получил в ответ искреннее и крепкое пожатие.
— Ну а теперь давайте о главном.
Лицо Клейста, только что выражавшее искреннюю радость и огромное облегчение тут же продемонстрировало стеснительность, достойную подростка, застигнутого матушкой за самоудовлетворением.