Гонец московский
Шрифт:
– И накажу…
– Только я подумал… – осторожно вставил дружинник.
– Что ты подумал? Мудрец, тоже мне!
– Что парнишка этот ловчее меня его проучит. И стократ обиднее. Так и вышло.
– А если бы не вышло? – впервые подал голос князь. – Если бы посек Емельян мальца?
«Какой я тебе малец? – подумал Никита. – Сам-то ты, князь-батюшка, на сколько старше?»
– Я по его ухватке понял, что не справится Емельян. Не обломится покуражиться. Нашла коса на камень.
– Увидел он… – пробурчал боярин Олекса.
– Что ты увидел? –
– Как прыгнул. Как посох держал, – пояснил Любомир. – Я хорошего бойца сразу вижу. Скольких сам обучал, а до него моим далеко. Как до Киева. Веришь ли, Иван Данилович?
– Верю, – просто ответил князь. – Тебе, Любомир, верю. – Он помолчал, потер подбородок. – Потому определяю приговор мой. Никита не повинен ни в чем. За свою честь вступиться не побоялся. И проучил обидчика, как полагается. Хотя, как по мне, так мало проучил.
– Верно, – кивнул Олекса.
– Дальше… Мишку, огольца, на конюшню отправить. Пускай навоз выгребает, пока ума-разума не наберется. Не защищать боярина ему надо было, а удерживать. Емельяну Олексичу такое наказание определю. На выбор Никиты. Хочет парень, может плеткой Емелю поперек спины вытянуть. Не хочет, пускай боярин ему виру [44] уплатит. Десяти кун, сдается мне, довольно будет.
– Я еще от себя десять добавлю, – виновато опустив глаза, проговорил пожилой боярин. – За то, что вырастил такую орясину.
44
Вира – штраф, назначаемый согласно Русской Правде за разные провинности.
Никита и раньше догадывался, что совпадение не случайно: Емельян Олексич и Олекса Ратшич. А теперь удостоверился наверняка. Отец и сын. Видать, баловал батюшка сыночка-то, пока тот под стол пешком ходил, вот и пожинает нынче плоды. Стыдится, может быть, даже и воспитывать пытается, а без толку. Правду говорят: воспитывай пока поперек лавки дитя ложится; как вдоль лавки ляжет – поздно будет.
– Не надобно мне никакой виры, – отвечал парень. – И бить плетью я никого не собираюсь – не по душе.
– Выходит, прощаешь Емельяна? – Князь улыбнулся уголками губ.
– Прощаю. Он свое получил. В другой раз думать будет и не станет плеточкой размахивать направо-налево.
– Молодец. Хорошо сказал. Емельян!
– Слушаю, князь-батюшка… – дрожащим голосом отозвался молодой боярин. Глянул исподлобья, не смея поднять головы.
– Прощаешь ли ты Никите обиды вольные и невольные?
Емеля кивнул.
– Не слышу! – Умел, оказывается, и Иван Данилович голосом стегнуть не хуже батога.
– Прощаю, князь-батюшка. Вот те крест святой. – Боярин споро развернулся направо и перекрестился. Надо думать, в сторону Спаса.
– То-то же… Обниматься-целоваться неволить не стану. Когда не от сердца, а по принуждению, пользы в том немного. Теперь ступай, Емельян! И Мишку с собой забирай! Прочь с глаз моих!
Когда
– А про виру ты все же подумал бы, парень. Десять кун на дороге не валяются. Вон, девице-красавице своей гребешок купил бы или колечко…
– Очень нужно! – вспыхнула, как маков цвет, Нютка и тут же спохватилась: – Извини, батюшка князь, не надобно мне ничего.
– Ты гляди! Гордые какие все! Ну, неволить не буду. Сами решили. Может, есть у тебя, Никита, заветное желание какое-нибудь? Говори. Исполню. Князь я или не князь?
Парень собрался с духом:
– Заветных желаний у меня, Иван Данилович, нет. Вернее, одно есть – скорее поручение учителя моего исполнить и домой вернуться. А посему вели слово молвить, князь-батюшка.
– А что? И велю! – Данилович откинулся на спинку резного стольца. – Говори.
Никита повел глазами по сторонам:
– Не обессудь, князь-батюшка. Дело тайное. Не для сторонних ушей.
– А где ты тут сторонние уши видишь? Олекса Ратшич – мой самый доверенный советник. Любомир Жданович тоже верный человек. Не за кормовые служит, а за совесть. Разве что подружка твоя…
Нютка тихонько вздохнула. Понурилась. Поняла, что сейчас ее попросят уйти. Никита отвернулся, поскольку почему-то чувствовал угрызения совести. Будто пообещал что-то и не дал. Может, взаправду нужно было брать куны у боярина да подарить девке чего-нибудь? Хоть ленточку какую или поясок. Хотя… Девка сегодня в княжьем тереме побывала. Другие всю жизнь могут прожить, и никто их не пригласит даже издали поглазеть. А тут в гридницу провели, сам князь московский с ней разговаривал… Будет в деревне хвастать перед подружками, никто не поверит.
– Любомир! – прервал молчание князь. – Сыщи кого-нибудь из воев понадежнее да постарше возрастом – пускай они девицу-красавицу домой отведут. Неблизкий конец, мало ли что по дороге приключиться может?
Дружинник поклонился и жестом пригласил Нютку к выходу. Девка бросила презрительный взгляд на Никиту – так, наверное, глядели апостолы на Иуду Искариота в Гефсиманском саду, – поклонилась князю и боярину и ушла, гордо расправив плечи.
Олекса Ратшич, не сдержавшись, гулко хохотнул в кулак.
– Ну, говори, – обратился к Никите Иван Данилович. – Лишних ушей нет.
Парень набрал полную грудь воздуха:
– Велел мой учитель, Горазд, передать тебе, князь-батюшка, и брату твоему Юрию Даниловичу, что Михаил, князь Тверской, снаряжает отряд в дальнюю дорогу. За королевство Польское и Великое княжество Литовское, аж в Священную Римскую империю. До города Вроцлава. Там они будут ждать обоз из земли франкской. Назначена ли встреча франками, или они силой постараются тот обоз захватить – о том Горазд не знает. Только велел мне поспешать, чтобы князьям московским стало известно о замысле Михаила Ярославича. Ибо, сказал Горазд, все, что Михайло в Твери замысливает, непременно против Москвы направлено, так уж повелось. Вот и все.