Гонец московский
Шрифт:
– Это еще торга нынче нет! – с трудом перекричала шум Нютка.
Кричали зазывалы. Гоготали гуси. Блеяли бараны, и мычали коровы. Изредка ржали кони. Вернее, лошади. Конь – у дружинника и воеводы, а у купца и селянина – лошадь.
– Вот когда вересень только начинается!..
Легкий ветерок нес аромат дыма. Похоже, от коптилен. Ядреный дух квашеной капусты мешался с запахом конского навоза.
Толчея становилась все гуще и труднопроходимее.
«Что ж тут делается, когда торг в самом разгаре, если об эту пору он на убыль пошел?» – думал
Бедро Нютки, прижимавшееся к его ноге, заставляло полыхать огнем уши. Но почему-то хотелось идти и идти так. И плевать на Кремль, князей московских, наказ Горазда… Об учителе напоминали только течи, упиравшиеся рукоятками в бок. Ну и пусть упираются!
– А вот пироги! Пироги с зайчатиной! Пироги с капустой!..
– Подходи, выбирай!..
– Ткани легкие, шелковые! Из Дамаска и Багдада!..
– Пироги с черникой! Пироги с ежевикой!..
– Горшки! Горшки и кувшины!..
– Колечки для девиц, браслеты для мужних жен!..
– Горячие с пылу с жару!..
– Навались, подешевело!..
– Капуста кислая, моченая! С брусникой да клюквою!..
– Платки узорчатые!..
– Горшки звонкие – работа тонкая!..
– Корова рябая, рога разные! А сколько молока – доить устанет рука!..
– Ложки липовые! В рот сунешь – сразу сладко!..
– Пироги с грибами!..
– Ножи булатные! Сами режут, сами строгают!..
– Пояски тисненые!..
– А вот алатырь-камень [31] ! Из земли Жмудской!..
31
Алатырь, или латырь, – янтарь.
– Подходи! Отдаю задешево!..
– Зерно бурмицкое [32] – украшение не мужицкое!..
– Эх, сам бы купил, да людям не достанется!..
– Сбитень горячий!..
– Поросята! Поросята! Кому поросят? Двоих покупаем, третьего за так дарю!..
– Пироги! Пироги!..
– А вот скакун знатный! Бежит – земля дрожит, упадет – три дня лежит!..
– Подходи, люд честной!..
– Свистульки глиняные – это вам не щи мясные! Не греют брюха, так радуют ухо!..
32
Бурмицкое зерно – речной жемчуг.
– Соболя, куницы, белки! Белки, куницы, соболя!..
– А вот ржаной квас! Кислый – страсть!..
Никита хлопал глазами, уже не пытаясь ничего запомнить. Что тут запомнишь, когда мелькает все вокруг, будто во сне? Счастье, что ничего с собой на обмен нет, а то не удержался бы, потратился…
– Дорогу, смерды! – загремело над головой. – Дорогу боярину!
Парень рванулся в одну сторону, Нютка потянула его в другую. Они задергались на месте, замешкались.
Горячий дух конского пота ударил в нос.
– Прочь, худородные!
Никита успел обернуться.
Увидел распяленные ноздри,
Довольное русобородое, молодое лицо.
Свистнула плеть, обжигая острой болью плечо!
Парень крутанулся на месте, вырвал рукав из цепких Нюткиных пальцев и толкнул девчонку в толпу…
Глава четвертая
Желтень 6815 года от Сотворения мира
Москва, Русь
Оттолкнув Нютку, Никита взметнулся вверх в высоком прыжке.
Толпа ахнула.
Может, со стороны это выглядело удивительно, но, обучаясь у Горазда, парень выкидывал и не такие коленца.
Он успел заметить ошарашенное лицо молодого воина. Губы еще улыбались, радуясь незатейливой шутке. Неотесанную деревенщину проучил. Ну не весело ли? Зато глаза уже округлились.
Закручиваясь, подобно молодому, только нарождающемуся смерчу, Никита от души приложил всаднику посохом поперек лопаток.
Дружинника будто вынесло из седла. Он кувыркнулся через конскую шею головой вниз, прямо в жидкую грязь, размешанную лаптями да сапогами москвичей и приезжих гостей.
Уже приземляясь, Никита не удержался и легонько наподдал гнедому коню по крупу. Чуть повыше репицы.
Скакун заржал, присел на задние ноги и с места рванулся вскачь, отбивая копытами по сторонам. Видно, здорово обиделся за непотребное обращение.
Зеваки, разинувшие рты вокруг, расступились, не желая попасть под удар.
Парень хотел броситься следом за конем, но поскользнулся – подвела привычка бегать по траве или палой листве. Рыночная грязь оказалась куда как коварнее.
– Куда?! – преградил путь дюжий ремесленник. Он раскинул в стороны руки-грабли, будто бы намереваясь схватить беглеца.
Никита мог бы сбить его с ног одним ударом, но гнев и обида уже отступили, а ударить беззащитного человека, вся вина которого заключалась в желании поймать нарушителя порядка, он не смог. Взмахнул посохом, в надежде, что кто-то из ротозеев отпрянет.
– Стой! – послышалось позади.
– Сдавайся, тать!
Первый голос грубый, словно охрипший от беспрестанного крика. Второй – юношеский, звонкий.
– Держи! Держи вора! – уже надсаживался кто-то в задних рядах. Какие слухи начнут гулять по Москве завтра, и думать не хотелось.
Очень хотелось, чтобы Нютку не задавили в толпе. И чтобы не пришлось никого убивать.
Может, лучше сдаться? Повинную голову, как говорится, меч не сечет.
Развернувшись, парень увидел еще двоих всадников, подъезжавших с боков. Явно намеревались зажать наглеца «в клещи». Один – мальчишка, не старше самого Никиты, но горя и беды не нюхавший, а потому сохранивший детское восторженное выражение на лице. Второй – седобородый. Черные глаза пронзительно сверкали из-под мохнатых бровей. На щеке – шрам. Не такой причудливый, как у Горазда. Просто белесая полоска, выделяющаяся на загорелой коже.