Гомер
Шрифт:
были его современностью. Это же касается и художественного стиля Гомера. Тут мы
находим и стародавние песни и гимны, вплоть до заговора, который, правда, хоть и
единственный раз, но все-таки упоминается у Гомера (Од., XIX, 457 сл.).
Все это назовем ретроспективным и резюмирующим отношением эпического
художника к тысячелетнему художественному наследию, которое было создано общинно-
родовой формацией ко времени ее разложения. Никак невозможно допустить,
такой разносторонней и тонкой цивилизации, в которой вырос Гомер, этот последний мог
всерьез думать, что кто-то в его время женит своих шестерых сыновей на своих же
собственных шестерых дочерях, как это делает Эол в «Одиссее» (X, 7). Конечно, эта
стародавняя и дикая кровно-родственная семья выступает в поэмах Гомера только в виде
материалов для его исторических обобщений, только в виде ретроспективного и
резюмирующего отношения его ко всей истории общинно-родового строя. Но ясно, что
такое отношение могло создаться у эпического художника только в результате того, что он
рассматривает весь общинно-родовой строй и всю его историю извне, со стороны, как
предмет высокоразвитой рефлексии.
В связи с этим возникает та великая особенность гомеровского творчества, которая
заставляет нас признать гомеровские поэмы первой ступенью греческого исторического
сознания. Б. Снелль (не берем на себя ответственность [203] за его общие взгляды)
правильно рассматривает Гомера именно как исток исторического сознания у греков.32)
Греческая историография и прежде всего Геродот возводят себя к эпосу и
используют его как источник. Глиняные и бронзовые изображения из области
героического мира известны нам только как возникшие под влиянием эпоса. Эпос впервые
мыслит себя изображением исторического прошлого и в этом смысле он особенно далек
от фантастического мифа или сказки. Изображенные в нем народы мыслятся реально
существующими.
Герои эпоса сами устанавливают свою генеалогию и заботятся о своей славе в
позднейшей истории. Этими генеалогиями пользуются и Геродот и Гекатей, объединяя
настоящее с прошлым и будущим в одну цельную и причинно обусловленную систему.
Эпос замечательным образом «расколдовывает» миф и сказку; и сверхъестественное
вмешательство богов начинает мыслиться здесь как бы вполне естественным образом, без
помехи для исторических мотивировок. К. Рейнгардт показал, что в «Илиаде» боги в
известной мере становятся великими за счет людей и отличаются от них только
бессмертием.
Боги у Гомера, по Снеллю, недостаточно серьезны для того, чтобы существенным
образом определять собою ход истории, который все больше и больше начинает
определяться своими внутренними закономерностями, в противоположность «кроваво-
серьезным» восточным или германским мифам, не исключая находящегося под восточным
влиянием Гесиода.
Мотивировка в «Киприях» Троянской войны как решение Зевса помочь Земле
усилила историзм, связывая всю троянскую мифологию в единое и последовательное
развитие событий; и эта мотивировка ослабила поэтическое достоинство эпоса, мешая
самостоятельности героических действий. Вместе с тем значительно усилилось
противопоставление греков и варваров, которое у Гомера едва заметно, но очень заметно в
истории эфиопа Мемнона и амазонки Пентесилеи, ставших на сторону троянцев.
У Геродота это противопоставление греков и варваров еще больше, но он связывает в
единое целое современную ему историю с мифическим прошлым, и современность у него
мотивируется этим последним. Боги у него уже не вмешиваются в историю, и он вместе с
Гесиодом (Theog. 31, 38) хочет давать в связанном виде прошлое, настоящее и будущее,
хотя его история является только весьма пестрой книгой с отдельными иллюстрациями.
Но это уже не точка зрения гомеровского жреца Калханта (Ил., I, 70), который тоже
должен видеть прошлое, настоящее и будущее, но, очевидно, не в их взаимной связи, но
скорее в их детальном [204] изображении. В то же самое время Геродот пытается
различать в мифах надежное от ненадежного и связывает свою историю с тем, что он
считает надежным, или с тем, что он сам реально видел в своих путешествиях. Так из
эпоса родилась в Греции историография. Если ритмическое чередование счастья и
несчастья имеет для Архилоха индивидуальный смысл и он утешает им самого себя, а
Пиндар во II Олимпийской оде то же самое относит к целым поколениям людей, внося в
эту концепцию тот же мотив утешения, то Геродот, отбросивши легкомысленных богов,
говорит о божественном начале тоже как о принципе чередования благополучия и
неблагополучия, но он уже не гонится за утешением и поступает как живописатель
объективного процесса истории.
Таким образом, гомеровское творчество, имея в виду его ретроспективно-
резюмирующий характер, впервые «расколдовывает» древний миф и сказку, впервые