Голубая дама
Шрифт:
Как-то нечаянно и причудливо сплотились у меня и мои переживания, и трагедия нашего общества в последние годы. Наверно, музыка помогла мне не только выразить, но и понять эту трагедию, острой вершиной которой был все тот же декабрь рокового двадцать пятого года.
Итак, Юлька — компонистка. Великий сочинитель! А ведь, кажется, вышла взаправдишняя соната. Не зазря, наверно, наш Дрыгалка (так папа прозвал моего учителя музыки оттого, что он, сидя за роялем, все повторял «и раз, и два, и три, и четыре» и в такт дрыгал ногой) заверял, что у меня наклонности к композиции и
Показать бы кому-нибудь. Говорят, дочь соборного иерея — отца Никиты — знатная музыкантша. Жаль не знакома с ней…
Хотела пройтись по саду. Благо чуть прояснело, хотя с гнилого угла сызнова заходит туча. И тут, словно из-под земли, заявляется Аврорка. Сразу почуяла в ней какую-то перемену. Не то чтобы сияла и сверкала ярче обычного, но было во всем ее обличье нечто победительное.
Если бы нарисовать ее в эти минуты, то рисунку можно бы дать название «Наша взяла».
Впрочем, тотчас все объяснилось.
— Юлинька! Извини, но я не одна. Внизу робко дожидается поручик Броницкий.
— Он, что же, с тобой? — начинала я понимать.
— Да, мы гуляли и решили заглянуть к тебе.
Я позвонила, велела принять графа. Поручик по-прежнему источал в мой адрес комплименты. Однако — женщине это нетрудно приметить — в них недоставало самую чуточку, а именно того нетерпеливого огня, какой, вероятно, и составляет самое острие прелести.
Впрочем, огонь вспыхивал, когда блистательный кавалер обращался к Аврорке, и она чувствовала это и делалась еще более привлекательней.
А я, не скрою, переживала странное состояние. Была довольна, что освободилась от дерзких притязаний графа, и в то же время что-то не то чтобы трогало, а чуть задевало меня.
Я даже спросила себя: а не окажись на моем пути Юрия Тимофеевича, могла бы я влюбиться в графа? И заключила: кто ж его знает? Граф не простой человек: под личиной светского бретера и волокиты скрываются и ум, и образованность. Но я же сама отвергла его. Что ж тогда меня задевает? Видимо, ни одна женщина не перешагнет женской натуры, не выпрыгнет из себя. Все мы устремляемся стать богинями, а богини любят поклонение не только одного человека. И богини не терпят соперничества. И все ж таки первое чувство — чувство свободы от притязаний — брало верх во мне. Люблю, когда мне выказывают внимание, это льстит каждой женщине, но не люблю, когда за мной охотятся. Отвратительно быть добычей.
— Затворница! Тебя нигде не видно. Как ты проводишь дни? — щебетала Аврорка. — За фортепьяно? — удивилась прелестница. — А я свое не открывала сто лет. Забыла, как выглядят клавиши.
— Бьюсь об заклад, — заметил поручик, — что вы разучили какую-нибудь новую пьесу.
Мне оставалось только согласиться. И, конечно же, последовали просьбы исполнить эту пьесу.
Кажется, соната моя произвела на первых ее слушателей изрядное впечатление. Поручик слушал не шелохнувшись, а Аврорка поначалу отвлекалась, но потом тоже застыла с мечтательным на ее ясноглазом личике выражением.
— Прекрасно! — сказал граф, целуя мне руку. — Игра ваша отмечена неподложным чувством. А кто же автор этой чудесной музыки?
Я молчала,
— Да кто же автор?
— Кто бы ни был автор этой сонаты, он, надо думать, немало испытал и перенес, — серьезно заметил граф.
Чин наперсницы и конфидентки при Аврорке за мною сохранился. Только теперь откровения ее относились не к Юрию Тимофеевичу, а к графу Броницкому. Аврорка даже изумлялась, как могла она в свое время увлечься невзрачным штафиркой.
— Ты же сама говорила, что есть в нем какая-то тайна, сама нарекла господина Зарицына Бовой-королевичем.
— Сама, сама, — согласилась Аврора. — Но — майн гот! — ты поставь их рядом.
Я мысленно сделала это. Сравнила лоск, великолепие светского бретера и неприметность коллежского секретаря, скромного лекаря. Но тотчас возникло предо мной усталое, надежное, истовое лицо. Нет, милая Аврора, правы французы: красота в глазах смотрящего! Да бог с ней, с красотой. Был бы он жив, уцелел бы в схватке с холерой.
А Аврорка уже щебетала:
— Когда-то ты раскрыла мне, как Николай Артемьевич очаровал твоих родителей. Столь же и Григорий Львович пришелся моим. Фатер только и повторяет: «Высшая проба! Без подделки!» Даже велел откупорить для гостя бутылку мозельского, которое у нас стоит с моего рождения. А муттер вышила ему рубашку. Но и он не остался в долгу. Ты знаешь, он чудесно вышивает!..
Я невольно улыбнулась, представив будущее. Пухленькая Аврорка и красавец граф сосредоточенно сидят за пяльцами, чуть поодаль няня в белом чепчике с младенцем на руках. На беленьком коврике чистенькая, беленькая, лохматенькая болонка.
Все по-немецки аккуратно. Нигде ни пылинки. Непременно пахнет клубничным вареньем. Картине, по своему обычаю, придумала название: «Конец дуэлянта»…
Погода нынче холодная. Журавли еще до Покрова на юг улетают, того и гляди, снег выпадет.
Дома у нас в конце сентября к свадьбам готовились. Крестьяне у отца разрешения просили сына женить, дочь выдать. Девки приговаривали: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком».
А здесь и свадеб-то почти не бывает. Девушек мало, и тех отдают неохотно. Парни в заводе заняты, а девки в хозяйстве нужны. Перед свадьбой торгуются. Женихи, как у татар, за невест калым дают.
После обеда явилась Аврора и сообщила новость:
— Великий врачеватель господин Зарицын изволили приехать…
Видимо, я не могла скрыть своей радости.
— Что с тобой? — изумилась гостья и сама догадливо ответила:
— А, скоро прибудет Николай Артемьевич!
Каюсь, не сразу постигла смысл этого силлогизма. Лишь по уходе гостьи дошло до меня, сколь я недогадлива. Приезд мужа Аврорка согласует с прибытием лекаря Зарицына. А лекарь Зарицын прибыл, поборов эпидемию. Нет, видно, все в заводах считают, что генерал бежал, убоявшись заразы. Только я одна все еще иногда пытаюсь сомневаться.