Голубая дама
Шрифт:
Впрочем, и в церквах теперь малолюдно. Прихожане опасаются, что зараза может проникнуть и в божий храм.
И в светских домах говорят только об одной эпидемии. Даже досужие переносчицы слухов и сплетен затихли.
А я, кажется, ни заразы, ни смерти не боюсь. Живу прежним порядком. Позволяю себе не только прогулки верхом, но и на лодке катание, хотя и господин Зарицын, и другой лекарь утверждают, что заразные микробы таятся именно в воде. И все же состояние мое оставляет пожелать лучшего и не пойму, отчего слезы нередко комком стоят в горле или закипают на глазах.
Впрочем, это знаю я одна да разве мой верный Мишка.
В Петербург отправляется золотянка.
По сему случаю заявилась сегодня ко мне жена местного чиновника Варвара Аристарховна Толстопятова. Даму эту у нас именуют мадам Сплетня. А на мне она не раз оттачивала свой язычок. Я-де плебейка не только по рождению, что всем уже известно, но и по ухваткам своим не более как субретка. И лицо у меня хоть и смазливо, но вульгарно. И, самое печальное, мужу своему я непременно наставлю рога, на что надобно раскрыть глаза генералу.
Мадам Толстопятова вряд ли наставит рога своему супругу. Но зато длинным своим носиком, маленькими, как точечки, глазками, тонкими, как ниточки, губами — всем своим острым лисьим личиком она пронзит насквозь кого угодно.
Гостья моя рассыпалась в льстивых уверениях и вслед за этим высказала свою претензию. Почему ее мужа не отправляют сопровождателем обоза?
Сколь противна эта возня сопровождателей! Я бы еще оправдала ее, кабы они рвались в Петербург увидеть столичные диковины и примечательности: кунсткамеру, театр, дворцы, парки, Невскую перспективу. Нет, отнюдь не это их влечет. У нас в городе про них говорят: «С чего начал?» — «А хорошо покрутился вокруг оси». Выражение это в других местах неясно, а здесь всякий разумеет. Оно означает, что нажился возле золотянки либо серебрянки. Обоз еще стоит на реке, ждет парома, а в бумагах сопровождателей уже оси дымятся и более того — горят от быстрой езды. Николай Артемьевич говорит, что этих документов до Петербурга наберется рублей на триста-четыреста. И другие выгоды есть: то лошадей ковать, то иную заменить, то телегу новую купить. Один ухватистый чиновник, трижды побыв сопровождателей, вышел в отставку и завел свой прииск, другой с этих же барышей открыл оптовую торговлю.
А сейчас еще к тому и иная корысть добавляется — от холеры сбежать, лихие дни в столице переждать.
Мадам Сплетне я ответила, что в дела мужнины не мешаюсь. Она, видимо, не ожидала прямого отказа. Однако весьма быстро вернулось к ней самообладание. Вежливо поинтересовалась, скоро ли изволит возвратиться Николай Артемьевич. Узнав, что мне это неизвестно, заметила: «Ну да, кому же известно, когда пресечется эпидемия».
Не скрою, наглость эта настолько меня поразила, что я даже не нашлась на нее ответить. Только после ее ухода подумала, сколь же велик страх перед холерою. Даже мадам Толстопятову он делает откровенной. А что касается отъезда Николая Артемьевича, я все же была права в своих опасениях!
Ну а Варвара-то Аристарховна своего добьется. И супруг ее поедет сопровождателем. И она отправится сопровождателем его.
Господи! Я, кажется, злой становлюсь. Желчь во мне играет. Мама моя! Откуда это во мне?
Видно, началось это с разлуки. Разлуки с прапорщиком, что уехал на Кавказ искать своей пули.
И явственно сделалось это для меня, когда губы мои прошептали «да» Николаю Артемьевичу. Тогда, мама, я поняла: нет более твоей Юльки. Поняла, но еще долго стремилась держать в тайне, скрывать не только от других, но даже от себя. Впрочем, другие, а особенно вы с папой никогда в это не проникнете…
Нет, видно, полузлодей — персона такого разбора, с какими нельзя заскучать. Выкинул новый фортель. Ныне не только Аврорка, но целый город взбудоражен.
Уехал не куда-нибудь, а за Обь, в холерную деревню спасать от хворобы и смерти. В городе говорят: изволил заявить, что долг врача его зовет, что так повелевает клятва отца медицины Гиппократа. Отъезд его совпал с днем Преображения. И Аврорка острит, что, видно, тоже возомнил себя спасителем, решил преобразить вид свой, как Христос на Фаворской горе. Для сего надел белый халат.
Уехал! Ну что ж, Гиппократ, я слыхала, тоже был странствующим врачом… Да, необычен этот человек! Люди от холеры бегут, а он к холере. Есть у нас и еще два лекаря, но те об этом даже и не помышляют. А этот все на отличку от прочих норовит. Как же, первое для него — внутреннее состояние! Он здесь один высоких правил, один добронравный, один благородный человек!
Сегодня ездила верхом на гору, ехала через Демидову площадь. Еще недавно там был пустырь, все строения снесло наводнением. А сейчас люди копошатся, как муравьи. Ставят госпиталь и при нем церковь. А к центру площади ставят гранитные колонны. Я подъехала, спросила мужиков, что это будет. Один из них — мне показалось, что я его где-то встречала, — плечистый верзила, нос плоский, как у калмыка, а волосы светло-русые и глаза голубые — взглянул на меня этак почти нескрыто насмешливо: «А это, — говорит, — барыня-сударыня, памятник ста летам черного, виноват, сиречь, горного дела». И тут сотоварищ его окликнул:
— Пахом, подь сюда, подмога нужна!
Ясно было — нарочно отозвал, чтобы Пахом и далее не болтал лишнего.
Вот он, простой народ! Кипит против барства!
Пахом отошел. И тут я вспомнила, откуда знакомо мне его лицо. Аврорка словесно рисовала мне его. Это с ним, к неудовольствию прелестницы, битый час беседовал полузлодей. О чем они беседовали?
Проехав через плотину, по устланному шлаком взвозу поднялась я на гору.
Гора наша покрыта сосновым, с редкой подмесью березы, лесом. Направление ветров мешает едучим дымам заводских плавилен проникать сюда. А дымы нынче сделались столь злы, что даже куры дохнут у нас в посаде от удушья. Бедные утята судорожно распахивают желтые клювики.
В лесу так легко дышится. Пьяняще свеж настоенный хвоей воздух.
Поспешно проехала я через лес к берегу Оби.
Обь в этих местах так широка и многоводна, что правый ее берег едва виден. Пахнуло на меня доподлинной матушкой-Сибирью.
— Боже мой! — в какой раз подумала я. — Куда занесла меня нравная судьбина! Как отличается наша тихая приветливая Ветлуга от этой суровой громадины!
Что делается на том пологом берегу ее, где разгуливает грозная холера? Узнать бы про это! Но разве что расскажут едва различимые силуэты кустов…
Дни мои похожи один на другой, как семечки в подсолнухе. И так же мелки. И так же кто-то равнодушный съедает их, выплевывая шелуху.
Каждый день езжу верхом на прогулку и подолгу гляжу в синюю даль. Что все ж таки на том берегу? Я ведь изрядно плавала в детстве и могла бы, наверно, даже переплыть Обь. А быть может, и нет. Впрочем, под обрывом, у самого берега, стоит лодка-долбленка. Я даже приметила в ней весла..
Господи! О чем я думаю, почему все время манит меня какой-то иной берег?