Голос крови
Шрифт:
Эх, а славный все же камешек, видит Кром!
Конан развернул платок, положил на ладонь тускло заблестевшее серебристое кольцо, повернул — и Синий Сапфир заиграл гранями, словно там внутри скрывался таинственный огонь.
Истинное чудо, даже трудно поверить, что видишь его
Остальные тоже молча глядели на камень, каждый задумался о своем.
Что ждет впереди?..
И разве мог сейчас знать киммериец, что с таким трудом добытый им когда-то сапфир спустя многие, многие годы, после того, как он благополучно спусти его за игрой в кости, вновь вернется к Конану в туранском городе Замбуле, который обретет камень повторно, чтобы возвратить истинной владелице — королеве Офира Марэле… Но это будет еще нескоро.
— У меня для тебя еще один подарок,— сказал вдруг Конан, вытащил из мешка ларчик и отдал Денияре.
— Ты же мне вчера уже подарил один! Как ты щедр, любимый!
— Открой — этот мне понравился еще больше,— усмехнулся Конан.
— Ой! Столько золотых! Откуда такое богатство?
— Немного возьму себе на дорогу,— выуживая несколько монет, сказал киммериец.— А остальное — тебе. Я себе еще добуду, да и все равно монеты сквозь пальцы утекут. Тебе нужнее. Бери, красавица!
Расстроганная девушка залилась слезами. Еще никто и никогда не заботился о ней так, как этот неотесанный
У Денияры на миг в душе поселился страх: а как она будет дальше жить без него?! Может быть, броситься ему на шею, попросить взять с собой…
Но женщина знала, что это будет тщетно. Как бы ни был привязан к ней киммериец, свободу он любит еще больше.
И потому, как мудрая женщина, она не стала омрачать разлуку своей грустью, а постаралась устроить все так, чтобы их прощальный вечер запомнился северянину надолго.
…Когда Конан покинул гостеприимный дом Денияры, была глубокая ночь.
Прощание с женщиной оказалось трогательным и столь бурным, что даже такой могучий человек, каким был варвар, испытывал легкую слабость в коленях.
На следующее утро небольшой караван выехал из южных ворот Шадизара: несколько всадников на горячих туранских жеребцах сопровождали четырех женщин и двоих мужчин; замыкали кавалькаду несколько мулов с поклажей. Когда городские стены скрылись за барханами, один из всадников отделился и взял путь на север.
— Прощай, Конан! — помахали руками женщины, утирая глаза, полные слез.— Увидимся ли еще когда-нибудь?
— Жизнь велика, а боги милостивы! — отвечал всадник.— Счастливо тебе, Денияра, и вам, красавицы! Прощай и ты, Нинус!
Он проскакал несколько сот локтей и оглянулся. Освещенный лучами восходящего солнца караван шел по гребню.
С этого расстояния уже нельзя было различить человеческих лиц, фигуры все уменьшались и уменьшались, пока не превратились в едва заметные точки.