Голодомор
Шрифт:
Панас совершил настолько тяжкое преступление, что его необходимо передать на рассмотрение в Органы Госбезопасности и Верховный Суд.
У товарища Черепина всё выглядело гладко за исключением одного пункта: как мог Панас сразу оскорбить и товарища Черепина, и партию, и правительство?
– Как именно он вас оскорбил? – выкрикнул кто-то из угла.
– Что он такое сделал? – спросил ещё чей-то голос.
Зал оживился. Многим не терпелось узнать, что же произошло между
Панасом и товарищем Черепиным.
Кто-то
Но товарищ Черепин не торопился. Он пронзительно посмотрел на аудиторию, как будто хотел всех загипнотизировать. Затем начал говорить:
– Поскольку по своей сущности преступление гражданина Коваленко таково, что оно дискредитирует нашу любимую партию и правительство, и меня, как их законного представителя, то не считаю уместным повторять это публично.
На какой-то момент повисла молчание. А потом ясным голосом он добавил:
– Я ещё раз повторяю требование. И это является требованием нашей любимой партии и правительства.
Нет необходимости сомневаться в злонамеренном преступлении обвиняемого, а поэтому его дело направляется в Органы Госбезопасности и Верховный Суд.
Он закончил своё пояснение и намеренно сделал паузу, словно ожидая каких-то возражений. После этого он что-то сказал Сидору, судье. Это была команда приступить к судебному слушанию. Но мы уже поняли, что
Панас был уже приговорён ещё до начала судебного разбирательства.
Сидор, как и в предыдущем случае, не знал, что сказать и растерялся.
Теперь он беспомощно смотрел то на обвиняемого, то на товарища
Черепина. Товарищ Черепин что-то подсказал ему на ухо, и Сидор обратился к обвиняемому и произнёс:
– В своей патриотической речи товарищ Черепин утверждает, что вы неуважительно отозвались о наших партии и правительстве, и о самом товарище Черепине. По какой причине вы это сделали?
– Ни по какой, товарищ… Не было у меня причины, – сердито ответил Панас.
Судья Сидор, взглянув на товарища Черепина, поправил Панаса:
– Товарищ судья.
Панас нехотя повторил поправку судьи. Но обращение подсудимого к судье не устроило товарища Черепина, и теперь он поправил обоих:
– Просто судья.
Панас хмуро повторил.
Затем судья продолжил допрос:
– И почему вы это сказали? – спросил он вежливо, как будто отец бранил сына за невинную шалость.
– Что?
– Вы знаете, что.
– А…, вы имеете в виду "жлоб"?
Вот оно что! Ненамеренно
Ответ Панаса произвёл сенсацию среди собравшихся. Некоторые не могли удержаться от смеха. Испуганный Сидор тщетно старался призвать к порядку. Возбуждение только нарастало. Даже товарищ Черепин растерялся, но он не ждал долго. Быстро вскочив с места, он стал трясти колокольчиком, призывая к порядку, но шум не затихал.
Несколько секунд молчал, словно не зная, что предпринять. Затем, подняв руки, он заорал во весь голос:
– Партия и правительства не потерпят здесь никакого бунта!
Сразу наступила тишина. Товарищ Черепин намеренно медленно обвёл всех взглядом, а потом начал говорить медленно, тщательно произнося каждое слово:
– Вы все товарищи видели и слышали, что он опять это сделал! – указал товарищ Черепин пальцем на обвиняемого. – Это типичный враг народа. Они используют любую возможность, чтобы очернить наших любимых партию и правительство. Как вы знаете, я не хотел обнародовать суть оскорбления, потому что я не желал подвергать партию и правительство злонамеренной публичной клевете!
Товарищ Черепин остановился на мгновение. Тяжёлое чувство повисло над аудиторией. Все молча склонили головы. Мы все очень хорошо знали, что участь тех, кому привешивают ярлык "враг народа", была предрешена. У них не остаётся ни малейшего шанса оправдать себя.
– Я повторяю, – продолжал товарищ Черепин, высоко подняв голову.
–
Я не хотел разглашать лживую клевету на любимых партию и правительство и на вас. Я говорю "на вас", потому что Коммунистическая партия и Советское правительство – это вы.
В этом было что-то новое: он вовлёк нас в это дело, и это было странно слышать, потому что мы не чувствовали себя оскорблёнными.
Наоборот, мы сочувствовали Панасу.
Товарищ Черепин завёлся опять:
– Но он, обвиняемый, использовал этот уважаемый суд, чтобы публично повторить своё злодеяние!
Мы приготовились выслушать ещё одну патриотическую речь, но вдруг услышали голос Панаса.
– Люди добрые! – закричал он отчаянно. – Вы сошли с ума! Я не сказал ничего такого запрещённого, чего бы нельзя было здесь повторить.
Но никто не выступил в его поддержку. Все хранили молчание.
Товарищ Черепин внимательно следил за собравшимися.
– Нет, ты сказал, – заявил он после минутного молчания.
И начал собственный допрос, совершенно игнорируя судью Сидора, который глупо переводил взгляд с товарища Черепина на Панаса.
– Скажите, как вы осмелились так обозвать партийного работника? – повелительно спросил он Панаса.
Ответа не последовало.
– Что, нечего сказать в своё оправдание?
Панас что-то очень тихо произнёс, но никто не мог его расслышать.