Голод (пер. Химона)
Шрифт:
— Если вы хотите отдлаться отъ меня, сударыня, то я могу вдь и уйти, — сказалъ одинъ изъ игроковъ.
Онъ всталъ и другой тоже…
— Нтъ, я не на васъ намекаю, и не на васъ, — возразила обоимъ хозяйка.. — Если ужъ на то пошло, то я скажу, на кого я намекаю…
Она говорила отрывочно, наносила мн эти уколы черезъ нкоторые промежутки и нарочно растягивала слова, чтобы показать, что она именно меня иметъ въ виду. Тише! говорилъ я самъ себ. Только тише. Она вдь не сказала мн еще ясно, что я долженъ уходить. Я съ своей стороны не долженъ показывать высокомрія и ложнаго стыда. Нужно быть насторож!.. Какіе страшные
Все это пролетло въ голов въ эту отчаянную минуту, когда хозяйка собиралась меня выгнать.
— А онъ и не слушаетъ! — воскликнула она. — Я говорю вамъ, чтобы вы убирались вонъ изъ дому. Слышите ли вы? Кажется, чортъ возьми, онъ съ ума сошелъ! Я говорю, чтобы вы сейчасъ же убирались вонъ! Нужно съ этимъ покончить разъ навсегда!
Я взглянулъ на дверь, но совсмъ не для того, чтобы уходить, никакъ не для того; мн пришла въ голову другая мысль; если ключъ въ замк, то я поверну и запрусь вмст съ другими, чтобъ не уходитъ. На меня напалъ какой-то истерическій ужасъ при мысли очутиться опять на улиц. Но въ дырк не было никакого ключа, и я всталъ. Не оставалось никакой надежды.
Но тутъ вдругъ вмшался хозяинъ.
Я остановился удивленный. Человкъ, только что мн угрожавшій, сталъ теперь на мою сторону и говоритъ:
— Нтъ, это не годится, ночью нельзя выгонять людей на улицу, за это полагается штрафъ.
Я не зналъ, дйствительно ли берется за это штрафъ, я не могъ этого сказать; но должно-быть, что такъ, потому что хозяйка быстро одумалась, успокоилась и больше не говорила со мной. Она дала мн даже два бутерброда, но я ихъ не взялъ; изъ благодарности къ ея мужу я ихъ не взялъ и сказалъ, что я перекусилъ въ город.
Когда я вышелъ въ переднюю, чтобы лечь спать, за мной вышла хозяйка, остановилась на порог и громко сказала:
— Вы здсь проводите послднюю ночь, замтьте это себ.
— Да, да, — отвтилъ я.
Утро вечера мудрене. Найдется какой-нибудь уголъ для меня. А пока я радовался, что я хоть эту ночь не долженъ провести на улиц.
Я спалъ до шести часовъ утра. Когда я проснулся, еще не было свтло, но я тмъ не мене всталъ. Изъ-за холода я легъ спать, не раздваясь, такъ что одваться мн не было нужно. Напившись воды, я отворилъ дверь и вышелъ, боясь встртиться съ хозяйкой.
Нсколько дежурившихъ городовыхъ были единственныя живыя существа, которыхъ я встртилъ на улиц; а затмъ явились фонарщики и потушили везд газъ.
Я шелъ безъ всякой цли, завернулъ въ Киркегаде и отправился въ крпость. Полузамерзшій, сонный и голодный, я почувствовалъ слабость въ колняхъ и спин и слъ на скамейку. Три недли я жилъ исключительно одними бутербродами, которые хозяйка давала мн каждое утро и
Я проснулся отъ того, что нсколько людей разговаривали вблизи меня, и, когда пришелъ въ себя, то увидлъ, что насталъ день и люди были уже на ногахъ.
Я всталъ и пошелъ. Солнце поднялось надъ холмами, небо было свтлое, нжное, и въ это ясное утро я забылъ вс невзгоды послднихъ недль; мн казалось, что бывали дни и хуже. Я ударилъ себя въ грудь и тихо заплъ какую-то мелодію. Мой голосъ звучалъ такъ слабо, такъ болзненно, что я самъ былъ растроганъ до слезъ. Этотъ чудный день, это прозрачное небо дйствовали на меня такъ сильно, что я началъ громко плакать.
— Что съ вами? — спросилъ меня какой-то прохожій.
Я ничего не отвтилъ и побжалъ, пряча свое лицо отъ встрчныхъ.
Я пришелъ въ гавань. Большой пароходъ подъ русскимъ флагомъ выгружалъ уголь; на борту я прочелъ названіе: «Кочегаръ».
На нкоторые время меня заняли наблюденія надъ тмъ, что происходило на этомъ иностранномъ корабл. Выгрузка уже кончалась, потому что пароходъ сидлъ неглубоко, несмотря на принятый балластъ, и шаги грузчиковъ на палуб глухо отдавались внутри судна.
Солнце, свтъ, соленое дыханіе моря, вся эта суетная и веселая жизнь укрпили меня, и кровь задвигалось быстре. Мн пришло въ голову, что я могъ бы написать нсколько сценъ моей драмы, пока я здсь сижу. Я досталъ изъ кармана бумаги и попробовалъ написать реплику монаха, которая должна была дышать суровостью и нетерпимостью; но она мн не удавалась. Я оставилъ монаха и хотлъ поработать надъ рчью судьи къ блудниц; я написалъ всего полстраницы этой рчи и затмъ бросилъ. Въ моихъ словахъ не было желательнаго настроенія. Суматоха вокругъ меня, пніе матросовъ, шумъ лебедки, лязгъ желзныхъ цпей, — все это такъ мало подходило къ атмосфер мрачнаго, затхлаго средневковья, которое какъ туманъ должно было окутывать мою драму. Я сложилъ свои бумаги и пошелъ.
Если бы у меня былъ теперь пріютъ! Я задумался и началъ вспоминать, но у меня не было ни одного мстечка во всемъ город, гд бы я могъ отдохнуть хоть часокъ.
Не оставалось ничего другого, какъ только вернуться въ ночлежку. Я содрогнулся при этой мысли и говорилъ себ, что это невозможно, но тмъ не мене я шелъ и приближался къ запрещенному мсту. Конечно, это ужасно, говорилъ я себ, да, это позорно, просто позорно; но ничего не подлаешь. У меня не осталось ни малйшаго стыда, и я могу даже сказать, что мене меня самолюбиваго человка нтъ во всей стран! И я пошелъ.
Я былъ даже радъ, что попалъ въ прежнюю колею, и чувствовалъ, что если дло пойдетъ хорошо, мн удастся все наладить.
Передъ дверью я остановился и призадумался. Да, будь что будетъ, а надо попытаться. Вдь дло пустяшное. Во-первыхъ, дло идетъ лишь о нсколькихъ часахъ, во-вторыхъ, сохрани Богъ, если я когда-либо еще разъ вернусь сюда. Я вошелъ во дворъ. Ступая по неровнымъ камнямъ двора, я былъ въ нершительности и чуть было не повернулъ обратно передъ самой дверью. Я стиснулъ зубы. Нтъ, теперь пожалуйста безъ самолюбія! Въ крайнемъ случа у меня есть отговорка; я зашелъ для того, чтобы проститься, какъ слдуетъ, и узнать точную цифру своего долга. Я отворилъ дверь въ переднюю.