Голиаф
Шрифт:
— А вот это и впрямь прозорливо сказано, — одобрил Фольгер. — Вот на этом и стойте. Вы наследник австрийского трона, а не какой-нибудь там смотритель зоосада. Я еще поговорю обо всем этом с Клоппом. А пока, думаю, вам имеет смысл внять совету Дилана и поспать до вечера.
Алек вопросительно выгнул бровь:
— Ага. Значит, вы все-таки не возражаете против моего шастанья с простолюдином?
— Если то, о чем говорит Тесла, правда, то вашей империи грозит огромная опасность. А потому ваш долг разузнать все, что только возможно. — Граф Фольгер поднял на своего воспитанника глаза,
Направляясь обратно в каюту, Алек вновь ощутил последствия прошлой бессонной ночи. Верный лори крепко сидел у него на плече, а в голове бессвязно кружили мысли: картина палого леса под кораблем; опасение, что ученый безумец может погубить Австро-Венгерскую империю; жутковатая возможность того, что для ее спасения ему, Алеку, придется, как какому-нибудь головорезу, взяться за нож. Уже упав на койку, он ощутил под собой газету Фольгера и, вынув ее, машинально взялся читать статью о своем друге.
Фольгер сегодня был такой странный, постоянно шарахался от одной темы к другой — от оружия Теслы к Дилану. О чем-то они меж собой повздорили, хотя о чем именно?
Алек разглядывал фотографию Дилана, висящего на хоботе «Неустрашимого». Вильдграф, разумеется, этот репортаж тоже читал. Все газеты, что приносила ему доктор Барлоу, он прочитывал от корки до корки.
— Видимо, Фольгер, вы знаете что-то такое, чего вам знать не следует, разве не так? — сказал Алек негромко. — Потому-то вы с Диланом нынче и на ножах.
— На ножах, — повторил задумчиво Бовриль, прежде чем сползти с плеча Алека на кровать.
Алек поглядел на зверка, снова вспоминая то, что происходило в грузовом отсеке. Тварюшка всю ночь просидела на плече у Клоппа, исправно слушая, пробуя на вкус такие слова, как «магнетизм», «электрика» и прочее. А затем вот так запросто стянула с доктора Барлоу ожерелье и продемонстрировала принцип работы того странного устройства.
Вот как работает проницательность этого создания. Вначале оно слушает, вникает, а затем р-раз и выдает все в стройной системной совокупности. Надо же, как занятно.
Алек перелистнул газету обратно на первую страницу и начал читать вслух. Время от времени Бовриль рядом подавал голосок, радостно повторяя новые для него слова, что-то усваивая.
— …отвага определенно течет в его жилах, ведь он и сам племянник бестрепетного воздухоплавателя, некоего Артемиса Шарпа, всего несколько лет назад погибшего при трагическом пожаре аэростата. Шарп-старший был посмертно представлен к награде, Кресту воздушной доблести, за спасение своей дочери Дэрин от беспощадного пламени разрушительного пожара…
Алек сел. Сон как рукой сняло. Что? Дочери, Дэрин?
— Тоже мне, репортеры, — сказал он со вздохом.
Удивительно, как эти писаки перевирают элементарные, казалось бы, факты. Скажем, он сам несколько раз объяснял Малоне, что Фердинанд — это второе, или среднее, имя его, Алека, отца. Так нет же, надо было в нескольких местах непременно указать на него как на «Александра Фердинанда», как будто
— Своей дочери Дэрин, — повторил Бовриль.
Однако что это за безалаберность, менять юношу на девушку? И откуда взялось это нетипичное, в общем-то, имя, Дэрин? Быть может, Малоне специально указал из родни Дилана кого-то не того, чтобы скрыть факт поступления в воздушный флот сразу двух братьев? Но Дилан сам сказал, что это все неправда, ведь так?
Получается, эта самая Дэрин имеет некое отношение к тому истинному семейному секрету, который так упорно не желает разглашать Дилан.
У Алека отчего-то закружилась голова; подумалось, а не отбросить ли эту газету к чертям и заснуть, обо всем забыв из уважения к желаниям Дилана. Да, надо бы заснуть. Но вместо этого он прочел еще абзац:
«По следам этого трагического происшествия лондонский „Дейли телеграф“ писал: „И когда пламя с ревом объяло купол аэростата, отец сбросил свою дочь в крохотной гондоле и, спасая ей жизнь, таким образом предрешил свою участь. Как славно и достойно, что в рядах наших братьев по ту сторону Атлантики есть такие храбрецы, как Шарп, беззаветно служащие в воздушном флоте во время этой ужасной войны…“»
— Предрешил свою участь, — печально повторил Бовриль.
Алек кивнул. Значит, ошибку два года назад допустила британская газета, а Малоне ее просто скопировал. Вон оно что. Тогда все понятно. Но как «Дейли телеграф» мог сделать такую нелепую ошибку?
Тут Алек похолодел. А что, если на самом деле это была Дэрин, а Дилан обо всем просто наврал? Наблюдал за происшествием со стороны, а затем поставил себя на место сестры? От такой непростительной по нелепости мысли Алек прикусил губу. Кому взбредет в голову приукрашивать рассказ о смерти собственного отца? Нет, это просто ошибка.
Но тогда почему Дилан солгал воздушной службе о том, кем был его отец?
Странное, подобное глухой панике ощущение. Видимо, сказывается утомление, а еще эта вздорная, странная ошибка болтуна-репортера. Но как тогда можно верить вообще всему, что читаешь, когда газеты способны так извращать реальность? Ощущение подчас такое, будто весь мир зиждется на лжи.
Он лег, заставив себя закрыть глаза и умеряя гулко стучащее сердце. Какая, в сущности, разница, как произошла та трагедия несколько лет назад? Кому теперь до этого дело? Дилан видел гибель своего отца, и сердце его из-за этого по-прежнему не на месте, это можно сказать с уверенностью. Может, парень сам точно не знает, что именно произошло в тот ужасный день.
Тянулись долгие минуты, но сон не шел. Наконец Алек открыл глаза и поглядел на Бовриля:
— Ну вот, дружок, теперь у тебя все факты.
Зверок лишь пристально смотрел и хранил молчание.
Алек подождал немного и тяжело вздохнул:
— Видно, ты мне в этом деле не помощник? И правда, куда уж тебе.
Он скинул ботинки и вновь закрыл глаза; голова по-прежнему шла кругом.
Так хотелось забыться, просто отдохнуть перед пресловутым ночным шастаньем. Но сон никак не шел в тяжелую от бессонницы голову. Затем к голове подобрался Бовриль, ища себе тепло и защиту от поддувающего сквозь раму сквозняка.