Голем. Книга 1

Баренберг Александр

Священник закончил трепаться и затянул заунывную молитву на латыни. Я вместе со всеми только повторял «Аминь» в нужных местах. Все это уже начало мне порядком надоедать. Ладно бы еще служба в католическом соборе — орган, там, акустика, витражи… А тут только нудный деревенский поп в серой провинциальной церквушке. Потом все прихожане тоже стали на колени и начали молиться, кто как мог. Я, например — никак. А вот моя новая хозяйка, Гертруда, очень даже усердствовала. Ну так, после вчерашнего, видимо, долго отмаливать придется…

…Вчера,

вернувшись вечером с поля, я застал ее за неожиданным занятием — помывкой детей. Я-то, грешным делом, думал, что раз средневековье — значит, они тут совсем не моются. Ну, вроде бы, у нас так принято считать. И первая проведенная среди «колхозников» неделя это как бы подтверждала — ни разу не видел, чтобы кто-нибудь мылся. Я, разумеется, с такими порядками мириться не намеревался, и уже несколько раз собирался сбегать на близлежащую речку помыться, но непривычная работа изматывала так, что никаких сил вечером уже не оставалось. А тут, как оказалось, все же моются, но только по субботам.

Гертруда была занята тем, что терла каким-то деревянным скребком младших детей, засунутых в большое и глубокое корыто. Рядом грелся на костре небольшой котел, из которого она время от времени подливала горячую воду в лохань. Старшие уже помылись и чинно сидели на завалинке, обсыхая.

Увидев меня, хозяйка махнула рукой:

— Давай, залезай после них!

Я подошел к корыту и заглянул внутрь. Там плескалась мутная водичка. Мутная не от мыла, о котором тут и слыхом на слыхивали, а от грязи, сошедшей с четырех грязных тел. Посмотрел я на эту водичку, и чего-то купаться в ней мне сразу расхотелось.

— Нет, Гертруда, я потом себе свежей воды натаскаю.

Та фыркнула, но ничего не сказала. Пока она освободила корыто, пока я таскал воду в деревянных ведрах и грел котел, стало темно. Хозяйка с детьми ушли в дом спать, а я зашел в свой сарай, куда заранее перетащил корыто — привычки мыться на виду у всех у меня отсутствовала, вылил туда кипяток из котелка и с удовольствием погрузился в теплую водичку. Расслаблено прикрыл глаза, а когда через пару минут открыл их, то в слабом неровном свете лучины, которую зажег, чтобы не мыться в полной темноте, обнаружил Гертруду, которая без всякого стеснения стягивала с себя платье.

— Я решила, что должна помочь тебе помыться, — сообщила она, бесцеремонно влезая ко мне в корыто.

И помогла. Сначала мыться в корыте, потом сушиться на сеновале, а под утро — не проспать воскресную службу. Сильно соскучилась без мужика, видать, несчастная. Да и совсем не старая она была, как мне показалось вначале. Лет тридцать, не больше — гораздо младше меня настоящего. И отмытая от повседневной грязи, без бесформенной одежды и при романтическом свете лучины смотрелась очень даже ничего. Все, что положено — на месте. Так что она встретила горячее понимание с моей стороны. Впрочем, меня не сильно спрашивали.

На следующий день, как я уже сказал, Гертруда истово молилась, видимо, считала, что согрешила. Весь день избегала встречи со мной, хотя я и не навязывался, первую половину дня отсыпаясь

впрок, а вторую — гуляя по окрестностям. А после наступления темноты она пришла опять… И потом приходила почти каждую ночь.

Когда основная работа по вспашке полей под озимые завершилась, «тракторист» Ганс «сдал» меня назад, в распоряжение «председателя». Тот попытался пристроить освободившегося «специалиста» к косильщикам. Но, понаблюдав за моим неуклюжим размахиванием дурацким деревянным серпом с пришпиленной режущей частью из поганого железа, начал чесать в затылке. А узрев в конце рабочего дня выполненный новоиспеченным косильщиком, умудрившимся, к тому же, еще и порезаться несколько раз тупым серпом, объем работы, зло сплюнул на землю и выругался:

— Даже наш деревенский дурачок Йошка лучше тебя косит! И куда я теперь тебя пошлю? Разве что помощником пастуха! И то у такого работника все стадо разбредется!

Быть помощником пастуха означало, видимо, опуститься в самый низ здешней табели о рангах. Такую работу поручали только подросткам, и то самым тупым. Я посмотрел на соседнее поле, где молодые женщины вязали в снопы скошенное сено, и решил, что есть занятие и поинтереснее, чем выпас скота. О чем и сообщил Йоханну. Тот посмотрел на меня, как на дурачка, и без объяснений отрицательно помотал головой. Наверное, мужчины к этой работе не допускались. И очень жаль! А я уже размечтался было, представляя возможные преференции от близкого сотрудничества с кучей молодых девок.

— Работы в поле уже, в общем-то, не так и много осталось, — задумчиво сообщил вдруг староста. — Зато в кузне дел сейчас будет много. Ты парень крепкий, справишься!

Хм, а я и не знал, что в деревне кузня имеется. Далеко не в каждой был кузнец. Обычно они в городах кучковались или в замках — в деревне им работы мало, только починять немногочисленные железные сельхозинструменты. Но зато это же получается работа по специальности! Металлообработка — мой профиль. Только, боюсь, оборудование здесь не блещет…

Тем временем «председатель» привел меня на дальний конец деревни, куда я еще не заглядывал. Там располагались большой и относительно приличный, по местным меркам, дом и построенная в некотором отдалении от него (гм, для пожаробезопасности, надо полагать) кузня. По крайней мере, вряд ли этот большой покрытый следами копоти сарай был чем-то иным.

Мы прошли прямо туда:

— Вечер добрый, Конрад! — поздоровался староста с мускулистым мужиком в кожаном переднике, находившимся внутри.

— И тебе, Йоханн! Надо чего? — не очень то приветливо буркнул кузнец, мельком скользнув по нам взглядом. Видимо тот начальником ему не приходился.

— Привел тебе помощника. Работы-то скоро много предстоит. Возьмешь?

Хозяин кузни отложил в сторону какую-то железяку, которую рассматривал до того, и подошел к нам. Молча пощупал своими грязными мозолистыми руками мои мышцы, посмотрел зубы — ну прямо как будто лошадь выбирал, и удовлетворенно кивнул:

— Хорошо, пусть приходит завтра с утра!