Гольцы

Сартаков Сергей Венедиктович

Ей нужно учиться, — сказал Лебедев, — и будем считать, что ночь и весна для этого действительно не имеют никакого значения. Что у тебя нового?

Получил весточку от Скорпякова, из Красноярска.

А! Интересно. Ну, как у него кружок в мастерских, все существует?

И даже отлично. Там теперь еще и у Красикова, в фельдшерской школе, тоже очень серьезный кружок. Скорняков, положил в Красноярске хорошее начало.

Не Скорняков, а Ульянов, — поправил его Лебедев. — Скорняков организовал свой кружок именно по совету Ульянова.

Да, я знаю, — сказал Арсений. — В одном отношении красноярским товарищам хорошо — они имеют возможности

встречаться, советоваться с Ульяновым. Представляешь, какие бывают схватки в таких кружках, где еще народничеством разит за версту! И как дорого получить вовремя от такого человека, как Ульянов, совет, наставление!

Знаешь, Арсений, я недавно прочел брошюру «Задачи русских социал-демократов». Какой ценный для нас труд! Там очень важная мысль о том, что сейчас теоретические воззрения социал-демократов в главных п основных своих чертах достаточно выяснены, — сказал Лебедев, слегка щурясь, припоминая формулировки Ульяно-ва) — и что наиболее животрепещущим вопросом сейчас является вопрос о практической деятельности социал-демократов. Видишь, Арсений, какая это принципиально новая ступень: от разработки вопросов теории — к применению теории в действии, к определению программы социал-демократизма, его приемов деятельности, его тактики. Это уже начало самого действия, это уже теория, которая движет, ведет за собой рабочую массу.

Надо, чтобы эта мысль захватила очень большое количество людей, — вновь отбрасывая упрямо падающие ему на глаза волосы, проговорил Арсений. — Тогда это будет сила. А сейчас пока, что же, все спорим, конечно, главным образом спорим.

Спорить проще, чем действовать, — раскрыв книгу и с шумом снова захлопнув ее, заметил Лебедев. — Таких людей, которые в революции дальше слов и не пойдут, очень много, они считают, что вся революционная деятельность заключается только в словах. Будто их речи могут облегчить положение рабочего класса!

Действие-то действие, — задумчиво сказал Арсений, ставя локти на стол и опуская подбородок на поднятые кисти рук, — а как действовать? Вот прошел в Минске съезд, вот и социал-демократическую рабочую партию в России провозгласили, а партии-то все же по-настоящему нет. Что такое партия, что она должна делать, к чему стремиться — по-прежнему ясности нет. Больше того! Сейчас у нас, в нашем кружке, — а ведь так и в других, — еще сильнее споры пошли. Каждый свою точку зрения пазывает теперь точкой зрения партии. Каждый бьет себя в грудь: «Я социал-демократ». А за кем истина? Как доказать, что он действительно социал-демократ? Как доказать, что его точка зрения действительно точка зрения партии или, наоборот, ничего общего с ней не имеет? С чем сравнивать? Где программа партии? Вот позавчера сцепились мы с Зильбертом. Я ему говорю: «Я социал-демократ, и я считаю, что все люди должны быть равными, следовательно, и рабочим должны быть предоставлены все политические права». А он мне: «Я тоже социал-демократ, и я считаю, что рабочие в политических правах и не нуждаются, им политические права сейчас просто ни к чему. Государством рабочим все равно не управлять.

Право же на хороший заработок — другое дело, заработок поднять им надо». Я говорю: «Ты сводишь все к желудку человека, а политические права человека шире, они вмещают в себя все — и право на хороший заработок. Рабочему должны принадлежать все права». А Зильберт: «Ты не социал-демократ, если так ставишь вопрос. Что тут общего у тебя с подлинным социал-демократизмом?» Я ему: «А у тебя что общего?» И пошли, и пошли… Так часа два мы сражались и расстались обозленные.

И хотя я твердо теперь знаю, что Зильберт действительно ничего общего с социал-демократизмом не имеет, но он-то ведь но-прежыему заявляет, что он социал-демократ! И он со мной в одном кружке. И наш кружок называется социал-демократическим! Михаил, может ли такая неразбериха все еще продолжаться?

Должна быть единая партия, программа, организация. Без этого невозможно. — Черные глаза Лебедева заблестели. Он слегка пристукнул кулаком по столу. — И будет она!

Когда? — задал ему вопрос Арсений. Поднялся от стола. — Когда? И кто это сделает?

Лебедев помедлил с ответом:

Трудно, конечно, сказать когда. Но я уверен, что скоро. А сделать это может, по-моему… только Ульянов. Кто другой?

Ульянов? Да. Другого и я не назвал бы, — сказал Арсений. — Но Ульянов в Шушенском, а мы сейчас здесь. Скажи, что мы должны делать сегодня? Завтра? Завтра у меня кружок. Должен я идти туда и заниматься опять разговорами? Или начинать уже действовать, — но как?

Обязательно надо идти в кружок и заниматься, но не просто разговорами, как выразился ты, — горячо заговорил Лебедев, — а разбивая тех, кто хочет ограничить рабочее движение только экономической борьбой вместо борьбы за политические свободы. Для нас же политические цели должны быть определяющими и развитие экономической борьбы. Ведь конечная наша цель — свергнуть самодержавие, уничтожить гнет капитала…

Знаю, — нетерпеливо перебил Арсений, — но мне хочется убыстрения всего этого. Нельзя так тянуть.

Так это ты же и тянешь. Действуй энергичнее. Неужели я должен тебе подсказывать, когда и что нужио делать!

Они помолчали. Потом Лебедев сказал раздумчиво:

Надо, чтобы повсюду рабочие были подготовлены к борьбе. Я очень люблю Сибирь, это моя родина, в Томске я учился. И знаешь, Арсений, я решил поехать в Сибирь п хочу с тобой посоветоваться. Там сейчас заканчивается строительство железной дороги, появляется много рабочих, а ведь там еще глухо по-прежнему, очень глухо. Революционная мысль к рабочим там почти еще не проникла. Ну ты подумай сам: вот в Красноярске только в прошлом году первый рабочий кружок появился. Так это все же Красноярск! Ну, в Томске кружок Игнатова. С Игнатовым я переписываюсь, Буткин там… А где-нибудь по линии железной дороги, вроде Шиверска, или на самом строительстве, я почти уверен, до сих пор нет еще ни одного кружка. Важно начать их правильно.

Ты хочешь поехать туда, Михаил?

А почему бы нет? Думаю, что я должен это сделать. Надо и там организовать кружки.

Тебя в Сибири знают.

Ну, не везде. В Томск я не поеду, а в других местах мне даже не надо прятаться. А так как я поеду еще и с чужим паспортом, то смогу работать достаточно спокойно.

Ив Петербург ты уже не вернешься?

Как это можно, Арсений! Не возвращаться в Петербург! Ведь вся и цель моя — не разрывать, а наоборот, прочнее связать Сибирь с Петербургом.

Мие нравится то, что ты сказал, — натягивая сползшую с плеч тужурку, проговорил Арсений. — Надо будет тебе посоветоваться со всеми товарищами.

— Безусловно! Вот я и начал… Лебедев не закончил — в дверь постучали.

Анна, — сказал Арсений, — я узнаю по стуку.

Он открыл дверь. Действительно, вошла Анюта. Утомленная, с землистым оттенком под глазами, но все с тем же смешливым взглядом.

Михаил Иванович! — обрадованно воскликнула она, и лицо у нее сразу засветилось. — Вот не думала вас встретить сегодня!.. Ну, здравствуйте!