Гольцы
Шрифт:
…идет ей навстречу, — подхватил Алексей Антоиог вич, — заставляет паромщика одного его перевозить на ту сторону, а переплыв реку, узнает, что барышня уже переправилась. Он возвращается обратно и страусовым шагом мчится на гору, и… А почему вы, Анна Макаровна, в окно вылезали?
Степаниду Кузьмовну будить постеснялась. Она на ночь дверь запирает и ключ под подушку себе кладет: разбойников боится. Это она еще вашего Паклина помнит. Узнала бы, что мы с вами его пещеру осматривать собрались, умерла бы со страху.
Да ведь Паклина давно и в живых нет, — засмеялся Алексей Антонович.
Все равно. Из уважения к нему боится.
Вздор! — пренебрежительно
Паклина я не боюсь, — с такой многозначительной интонацией ответила Анюта, что Алексей Антонович невольно спросил:
А кого же вы боитесь?
Вас и летучих мышей, — не то шутя, не то серьезно проговорила Анюта. — В пещерах всегда бывают летучие мыши. Пойдемте, с обрыва посмотрим на реку.
Они обошли часовню и остановились над обрывом. Как стены старинных замков, падали вниз желтые, из крепкого песчаника утесы. Дальше шел невероятно крутой откос, усеянный обломками камней. У подножия горы, легко неся на себе черный, смытый с берегов плавник, катилась Уда. Налево, в бесконечной дали гор, холмов и лугов, чуть подернутых дымкой лесного пожара, река то сверкала светлой полоской стали, то чуть обозначалась строгой серой чертой; вправо, рассекая Шиверск на две половины, шла могучим, широким потоком и сразу обрывалась, словно уйдя под землю, пряталась за поворотом. Город, озаренный первыми лучами солнца, просыпался; над крышами домов кое-где вились прозрачные дымки; маленькие, как букашки, двигались пешеходы. Пастух гнал стадо коров, размахивая и щелкая длинным бичом, но звуки не доносились сюда. Неколебимая тишина стояла над обрывом. Подними голову — и словно летишь в глубокую синеву неба вслед за быстро движущимися с востока легкими облаками.
Какие просторы! — прошептала Анюта. — Туда бы, вдаль, унестись…
Алексей Антонович взял ее за локоть и, отведя от края, усадил на холмик, заросший упругими плетями темно-зеленой жестколистой толокнянки.
Боже, как хорошо! — поглаживая возле себя блестящие листочки толокнянки, твердила Анюта.
Алексей Антонович стоял рядом, сняв шляпу.
На кустах ольховника, на молодых березках искрились капли росы. Тяжелый аромат цветущего багульника кружил голову. В глубине леса призывно и страстно закуковала кукушка. Она перелетала, все отдаляясь, и чистый звук ее голоса, казалось, растворялся в вершинах сосен.
Пойдемте, Алексей Антонович, — вставая, вздохнула Анюта, — и начинайте мне рассказывать, как вы обещали, о самом страшном человеке.
Я не знаю, что вам рассказать о себе.
— Почему о себе? Вы обещали рассказать о Паклипе.
Да. Но ведь вы боитесь меня больше, чем Паклина, следовательно, самый страшный человек — это я.
Так, — склонила Анюта голову набок, — хорошо. Ну, тогда рассказывайте о себе.
9
Они шли отлого спускавшейся, еле заметной тропой, скрытой от солнечных лучей порослью молодого сосняка. И было здесь свежо и прохладно, и на узких и острых листьях багульника еще мерцали цветными огнями невысохшие капли росы. А над лесом уже нависал навевающий сладкую истому летний зной, и токи горячего воздуха, наполненного запахом хвои, искали себе путь среди плотно сомкнувшихся сучьев сосен. Тропинка, постепенно спускаясь с Вознесенской горы, доходила до подножия Мольты — там перевал, крутой склон, весь изрезанный промоинами, усыпанный плитами разрушившихся от времени серых, известняковых
С непривычки утомленная длительной ходьбой, Анюта невнимательно слушала Алексея Антоновича. Ей хорошо запомнилось лишь, как он вначале рассказывал о приезде своем в Сибирь. Это было романтично и интересно.
Отец Алексея Антоновича, инженер-механик, за связи с террористами при очередном покушении на жизнь Александра II был арестован и, хотя прямо ни в чем не уличен, сослан на Кару, в Забайкалье.
С трудом исхлопотав разрешение начальства, следом за его отцом поехала на Кару и Ольга Петровна с ним, маленьким Алешей.
Он помнит, как больше трех месяцев ехали они от Астрахани до Шиверска то на пароходе, то трясясь на обозных подводах, идущих с товаром в Сибирь. Помнит, как, приехав в Шиверск, вдруг получили они известие о том, что отец скончался, и, значит, ехать им больше некуда.
Едва через год оправилась и свыклась с тяжелой, невозвратной потерей Ольга Петровна. Теперь у нее оставался только Алеша. Единственная радость и надежда в жизни. Но выйти в люди ему было трудно. Сын политического каторжника — аттестация, от которой морщились чиновники. Кое-как пристроив его в местное реальное училище, мать начала, настойчиво и неутомимо хлопотать о получении для сына права на университетское образование. Последовательно обращалась она к губернатору, к генерал-губернатору, в министерство просвещения, в министерство юстиции, в департамент полиции, в министерство внутренних дел… И всюду отказы, отказы, отказы…
Она написала прошение императору Александру III и получила ответ за подписью директора департамента полиции фон Плеве, что «не имеет смысла добиваться для сына Вашего университетского образования, поскольку он уже учится в реальном училище, а это училище дает вполне достаточно знаний, чтобы плодотворно трудиться на пользу отечества». Она подумала, что это прошение почему-либо не было доложено императору, и написала второе. Ответа на него совсем не последовало. Тогда она написала третье, потом четвертое.
И, наконец, пришло письмо, подписанное лично министром внутренних дел, в котором объявлялась воля государя: «дозволить Вашему сыну получение университетского образования, но не иначе, как в Томском университете и только на медицинском факультете…» Теперь надо было экстерном сдавать экзамены на аттестат зрелости…
После этого, как показалось Анюте, Алексей Антонович стал рассказывать скучно и неинтересно о знакомстве своего отца с Бакуниным.
• — Я плохо помню отца, Анна Макаровна, — говорил Алексей Антонович, — но мне много о нем рассказывала мама. Он мог поверить Бакунину, что террор — единственная форма борьбы за благо народное, но принять в нем непосредственное участие… нет, этого он не мог. Он не мог не понять бессмыслицы террора, направленного против отдельных личностей. Что значит убийство одного политического деятеля?
О-о! — воскликнула Анюта — Так вот вы какой! По-вашему, убивать всех подряд? Не зря я вас так боюсь.
Нет, не так меня надо понимать, Анна Макаровна, — засмеялся Алексей Антонович. — Я считаю, что убивать вообще никого не следует.
Да кто же без борьбы свое место уступит!
А что дала кровавая борьба? Сколько замечательных людей боролось, так и погибло. Вспомните, я вам рассказывал про Каракозова, Желябова, Халтурина, Перовскую и других!
' _ Прошлый раз вы мне говорили, что бомоы бросать спи стали уже после того, как поняли, что иначе ничего не добьешься.