Гольцы
Шрифт:
«Ну вот и все. Девка раскисла…» Киреев ждал.
Лиза стояла молча, нервно перебирая худыми пальцами по кромке стола. Закрыла глаза. И вот откуда-то из глухой пустоты возникло маленькое, беспомощное тельце ребенка. Пухлые ручки протянулись к ней; горячие, ласковые, обвили шею. Влажное дыхание согрело щеку. «Мама, мама…» И потом смех… Смех ребенка, захлебывающегося от радости… И толчки, удары ножками в грудь… маленькими, мягкими ножками — ребенок искал опору…
И сына на каторгу?
Лиза пошатнулась. Распухшие губы ее часто вздрагивали.
Да, —
24
Лакричник томился. Иван Максимович не проявлял и тени беспокойства. Правда, результатов доноса в Иркутск ожидать еще было рано, да и трудно сказать, в какую форму могли бы вылиться они, эти результаты. Во всяком случае, ясно было одно — что на денежпое вознаграждение теперь рассчитывать нечего. А Лакричнику нужны были деньги.
Сплетня, пущенная им по городу, не помогла. Осуждали Василева только те люди, от которых он никак не зависел, а сторонники его говорили:
— Рисковый мужик. Сделал — и ладно. Не поймали — не вор. А казна-матушка велика, за все расплатится!..
И "как-то слишком уж скоро интерес к причинам пожара стал вообще ослабевать. Больше говорили о пьянствах, о неурожае, причиненном засухой, о новых партиях переселенцев-хлеборобов, едущих в Сибирь из центральных губерний России. Даже о мелких карманных кражах или о супружеских изменах говорили больше, чем о пожаре. Так, иногда, вспоминали Никиту, жалели погорельцев, лишившихся крова, негодовали на городскую управу, отказавшую погорельцам в выдаче временной ссуды на постройку новых жилищ, — и только. Василев во всех разговорах оставался в стороне.
Лакричник решил испробовать последнее средство: поговорить с родителями Ивана Максимовича.
«Они хотя теперь и не у власти, но все-таки родительский укор — сила большая, — размышлял Лакричник. — Могут усовестить человека».
День был нежаркий, с вечера побрызгал на пыльные улицы дождь, приятно пахло тополями.
Лакричником постепенно овладевало благодушное настроение. Он шел по улице по направлению к дому Ивана Максимовича, блаженно улыбаясь и разбрасывая тросточкой засохший на дороге конский помет.
Его размышления прервала Клавдея, внезапно появившаяся перед ним из калитки соседнего дома. Лакричник даже вздрогнул от неожиданности, а Клавдея отпрянула назад с явным желанием скрыться от неприятной для нее встречи. Однако Лакричник предварил ее движение.
Мое почтение, Клавдия Андреевна! — сказал он, приподнимая картуз. — Не на свидание к дочери спешите?
Клавдея остановилась.
Какое свидание?
С дочерью, говорю, Клавдия Андреевна,
Да ты не врешь?! — радостно воскликнула Клав-дея. — Что она, здесь, в городе, разве?
А вы и не знали, Клавдия Андреевна? Да, в городе и неподалечку от вас, — ответил Лакричник и, повернувшись^ зашагал прочь.
Да где же неподалечку-то? — бросилась за ним Клавдея. — Ради господа,
Там, в тюрьме, — отчеканил Лакричник и тросточкой указал на черные пали острога.
Лизанька… В тюрьме? Как в тюрьме? За что же в тюрьме-то?
Тупая боль стиснула ей голову, скрыла свет. Клавдея поднесла руки к лицу. А когда отняла, фельдшера уже не было.
Она побежала туда, куда указывал Лакричник. Бежала, оступаясь, и не могла оторвать взгляда от тюрьмы. Над красными и зелеными крышами городских домов грозно маячили в отдалении, поднятые на лиственничных столбах, четыре башенки, бойницы по углам острога. Выгнув к небу горбатую грибообразную кровлю, они, казалось, давили к земле всю линию этих частоколов, весь двор, двухэтажный корпус тюрьмы, всех живущих за этой черной, проклятой оградой.
Дом Василева стоял в стороне от Московского тракта, но дорога от тюрьмы к тракту проходила мимо парадного крыльца. Часто, стоя возле дома с Борисом или Ниной на руках, Клавдея видела партии арестантов, бредущих от тюремных ворот к нему. Она их жалела; затуманенным от слез взглядом провожала серую цепочку людей, пока та не терялась в густом сосняке, обрамляющем склон Вознесенской горы. И когда, мелькнув светлым штыком, исчезал последний конвойный, Клавдее все еще казалось, что с тракта доносится бряцание железа и хриплые вздохи кандальников.
Теперь ей живо представилось, что вот-вот заверещат прокованные толстым железом ворота тюрьмы, вывалится толпа бледных, истощенных людей, надзиратели закричат: «Эй, становись!» — тыча арестантов кулаками в бока, и там, среди них, окажется ее дочь Лизанька…
Добежав до ворот тюрьмы, Клавдея остановилась. От крепких частоколов на землю падала зубчатая черная тень. Из полосатой будки навстречу Клавдее вышел часовой.
Стой! Куда тебе? — грозно закричал он, опуская винтовку наперевес.
Лизанька, дочь, у меня здесь, — отталкивая винтовку, вымолвила Клавдея.
Цыц ты! Куда ты рукой оружие хватаешь? — рванул винтовку часовой и уперся прикладом в грудь Клавдеи. — Пошла вон! Порядков не знаешь!
Да мне же дочку повидать, — отступила Клавдея назад. — Пропусти, голубчик миленький…
Эвона, дочку! — смягчился солдат. — Иди-ка в канцелярию, не велено с вами тут разговаривать. — И, оглянувшись, добавил: — За что дочка-то сидит? Не политическая? Тут недавно привезли…
Не знаю. Не знаю и за что…
Ну ладно, ладно! Ступай отсюда. Видишь, вон народ дожидается, — стань в сторону, партию на Зерентуй сейчас поведут, — и грудью оттеснил Клавдею.
Там, куда указывал солдат, собралась группа людей. Одни стояли, сумрачно опустив головы, — по-видимому, это были родные или близкие арестантов; другие весело пересмеивались, болтая с соседями, — это были любопытные, которым чужое горе доставляет такой я^е интерес, как и случайные радости жизни. Среди ожидающих с узелками была и Груня Мезенцева. Она нетерпеливо ходила взад и вперед по дороге, в волнении теребя концы наброшенного на плечи платка.