Голая королева
Шрифт:
Он потянулся, размялся, покрутил, охая, шеей, присел пару раз, помахал руками… Кофе бы. Или чаю. Горячего… И пожрать бы чего-нибудь… Этот поганец так и не пришел, а Кис тут как последний идиот всю ночь просидел; да и вообще, что-то его воображение разыгралось и всю эту душераздирающую историю с Филиппом он просто придумал. Ведь ясно же было с самого начала, что не мог он явиться в Москву, да еще и к дому Алины – ведь это самоубийственно! Да и бессмысленно! Зачем? Что ему теперь выглядывать и высматривать? Поезд ушел, никаких перспектив у Филиппа
Кис обвел внимательным взглядом комнату: два стула аккуратно приставлены к совершенно пустому столу, нигде – он был прав – ничего не валяется, все на своих местах; на стенке полка с книгами и кассетами…
Внезапно он замер. Что-то смотрело в его спину, в его затылок.
Взгляд.
Или дуло пистолета?
Между лопатками завозился холодок, мышцы шеи мгновенно одеревенели.
Он медлил.
Он прислушивался.
Он ждал шороха. Или голоса, который скажет ему издевательски: уж не меня ли ты тут поджидаешь, ищейка?
Но почему-то не было ни голоса, ни шороха.
Кис начал осторожно, медленно оборачиваться, все еще ожидая окрика.
Обернулся.
На него смотрели волчьи глаза. С плаката – такие можно купить на Арбате. Крупный, головастый волк крепко стоял на своих четырех лапах, попирая землю, готовясь к обороне. Рядом с ним лежала, развалясь с игривой ленью, волчица, обратив томную морду в сторону своего избранника… Светло-желтые, холодные глаза зверя были спокойны и уверенны, и от этого спокойствия, от этой уверенности исходила угроза, сознание собственного превосходства, даже вызов, будто он хотел сказать: кто тут против меня? Ну давайте, попробуйте…
Отряхнувшись, словно от наваждения, от этого взгляда, Кис задумался.
Где-то он уже это видел… Открытка! В дверях Алекса и Алины! Она, помнится, еще сказала, что уже не первая… Там тоже были волк с волчицей! И волк своей тяжелой головой прижимал спину волчицы, словно говоря: МОЕ.
Волки, волки… Почему волки? Хищники… Филипп считает себя хищником? Ну да, он, видно, ощущает себя обложенным, как зверь, и ведет свою игру против охотников, сам охотник… Что-то еще! Здесь что-то еще есть!
Что?!
Кис буквально рванул из тихой коммуналки, забыв о предосторожностях, и через двадцать минут уже входил в квартиру матери Филиппа.
– Книжка! – запыхавшись от бега по лестнице без лифта, начал с порога Кис. – Что в ней?
Ему понадобилось еще пять минут, чтобы объяснить матери Филиппа суть своего вопроса. Когда она наконец поняла, то кивнула, сходила за потрепанной книжкой и, перелистывая обветшавшие страницы, начала монотонным голосом переводить с эстонского языка легенду.
Все утро Алекс сочинял мизансцену.
Лина звонит. Алекс ей открывает. Она его еще не узнает в полумраке – он специально света не зажжет – и проходит в гостиную…
И вот
Алекс засмеялся сочиненной сцене.
Может, Марию Сергеевну попросить задержаться?
Мария Сергеевна ей откроет. Проводит ее в гостиную. А там Алекс…
Нет, Мария Сергеевна сразу заплачет на радостях, как только увидит Лину! Ей эту роль доверить нельзя.
Нет, лучше! Он лучше придумал! Он сбреет бороду, оденется в костюм, примет свой обычный вид – элегантный, ухоженный, такой господин издатель, господин Алекс Мурашов… Лина не сразу его узнает, не сразу поймет; но потом, постепенно, до нее начнет доходить; а он – он будет смотреть в ее лицо, в ее прелестное, любимое лицо, в происходящие в этом лице изменения, смену эмоций и мыслей, этот великолепный спектакль узнавания!
И он ей скажет со смехом: «Ну что же ты не говоришь, что ты хочешь развестись, что ты меня не любишь, что ты любишь другого!»
Изумление на ее лице сменится радостью, и он ей будет все объяснять, рассказывать, смеяться, извиняться; он ей покажет их дом, их сад, их спальню, их общую спальню…
Ему хотелось уже бежать домой, все приготовить к приходу Лины, но не было никакой возможности отлучиться с работы: сегодня он должен был в обязательном порядке провести несколько встреч. В лучшем случае он сумеет приехать, как сказал Лине: к семи часам. Пришлось все хлопоты по дому переложить на плечи Марии Сергеевны, но та была несказанно рада такой новости и обещала все сделать в лучшем виде.
Он с трудом удерживался от того, чтобы не позвонить Лине – он знал, что она дома, сегодня она никуда не собиралась отлучаться вплоть до вчера, до поездки к Мужу, – но он боялся, что его голос, исполненный через край бьющего энтузиазма, ее насторожит. Не-ет, сюрприз так сюрприз!
В обед он слетал в парикмахерскую, сбрил бороду, привел голову в порядок, и за костюмом, в магазин.
– У-у! о-ля-ля! ну-ну-ну! – на все голоса провожал его веселый хор сотрудников, пока он шел по коридору – высокий, красивый, элегантный, счастливо улыбаясь и оставляя за собой запах дорогой туалетной воды.
…Филипп с утра прятался в подъезде соседнего дома, высматривая Алю. Миновало три часа, потом четыре. Еще час дал себе Филипп, и, если она не покажется, я поднимусь к ней. Иначе будет поздно – проклятый Алекс придет с работы…
Еще час.
И все будет кончено.
…Ох как не понравилась Кису старинная легенда! Ох как не понравилось ему, что волк-оборотень похищает синеглазую светловолосую девушку! Но хуже всего был конец: «И стала она волчицей».
Кис не смог бы сказать точно, что именно его так напрягало в этой концовке, но в ней было что-то ужасное: в ней было насилие, в ней было жестокое изъятие девушки из мира людей и ее посвящение, как в секту, в хищники…