Год собаки
Шрифт:
Чем упорнее я настаивал на своем, тем больше он упрямился. Диана об этом предупреждала: мне предстоит поединок воль, и победа достанется тому, кто упорнее и терпеливее.
С началом «кампании» я стал с Девоном суровее и настойчивее. Теперь, если он не подчинялся приказу сидеть, я со звоном бросал к его ногам цепь. Если он и тогда не слушался — клал ладонь ему на «корму» и с силой надавливал, заставляя его опуститься. Девон все больше возмущался и злился: возможно, наши тренировки неприятно напоминали ему прошлые неудачи и расставание с прошлыми хозяевами.
Один раз,
На следующее утро после того дня, когда я побил Девона (он, кстати, и не поморщился — может быть, даже и не заметил), я встал в половине седьмого, когда улицы еще пусты. Стояло прохладное весеннее утро.
Я дал Девону команду «рядом». Несколько шагов он спокойно прошел рядом, затем начал меня обгонять. Характерное поведение: даже подчиняясь, Девон ухитрялся незаметно настаивать на своем. Сила его воли одновременно и восхищала меня, и приводила в ярость. Я любил его и восхищался им, несмотря ни на что.
Вот и сейчас я наклонился, чтобы его приласкать. Но в этот миг он рванулся, вырвав у меня из руки поводок — для пса средних размеров он необыкновенно силен, — и бросился на проезжую часть, наперерез маленькому частному школьному автобусу.
Он выскочил прямо под колеса. Водитель ударил по тормозам, шины завизжали по асфальту, я услышал, как в автобусе кричат дети.
Нельзя было сомневаться, что Девон сделал это намеренно. Он не был идиотом; он прекрасно знал, что выбегать на улицу нельзя — над этим мы работали по десять раз в день с самого его приезда.
Я подбежал к нему, схватил поводок и, извинившись перед водителем, потащил Девона обратно на тротуар.
— Нельзя! Нельзя! Плохой пес! — проговорил я громко и сурово, схватив его за шкирку. Затем присел рядом с ним и заговорил спокойно, но настойчиво, глядя ему в глаза: — Послушай, приятель, лучше нам договориться раз и навсегда: ты меня слушаешься. Иначе здесь останется только один, и это будешь не ты. Понимаешь меня?
Девон смотрел на меня внимательно и задумчиво. «Как донести до него, — в отчаянии спрашивал я себя, — что это не какая-то идиотская тренировка по обидиенсу, что от него сейчас зависит, сможет ли он остаться здесь и стать моей собакой?»
Мы пошли дальше. На этот раз Девон никуда не удирал, а чинно вышагивал рядом со мной. Я снова наклонился, чтобы его погладить и приласкать — позитивное поощрение; и снова выяснилось, что он просто ждал подходящего случая.
Он рванулся — и снова скрылся из виду, больно хлестнув меня поводком по пальцам. Он снова гнался за школьным автобусом, который был больше и громче предыдущего. На сей раз его внимание привлекла передняя шина. Это было по-настоящему страшно. До столкновения оставались считаные секунды — однако каким-то чудом автобус проехал мимо, не
Было что-то первобытное в вызове, который бросал мне Девон, даже рискуя собственной жизнью. Чистый бунт, сопротивление ради сопротивления.
Но, черт побери, не для того я привез его в Нью-Джерси, чтобы он погиб под автобусом!
В этот момент я не мог мыслить рационально. Честно говоря, не мыслил вообще. Не вспоминал ни руководства по дрессировке, ни книги о бордер-колли, ни добрые советы Дианы. Не полагался ни на собственный опыт, ни даже на инстинкты. Мы с ним оказались в доисторической эпохе: пещерный человек и его полуприрученный зверь.
Автобус с ревом промчался мимо — водитель даже не заметил собаки, — а Девон остановился посреди улицы, глядя на меня гордо и вызывающе, словно говоря: «Ну-ка, посмотрим, что ты теперь со мной сделаешь?»
Я кинулся на него, как медведь. Схватил одной рукой за ошейник, а другой за ляжку, и швырнул на полтора-два метра — на поросший травой газон. Легкий и ловкий, он приземлился на четыре лапы, отбежал на несколько метров и остановился. Я кинул в него совок: мне хотелось, чтобы совок со звоном упал на асфальт перед его носом, но промахнулся и попал Девону в плечо. Затем в него полетела цепь. Я орал, ругался, бранил его последними словами. Какая там тренировка! Это была чистая ярость, — ярость, какой мне не случалось испытывать уже много лет.
Я дохромал до тротуара, запнулся о бортик и упал на колени. Девон стоял и смотрел на меня. Я с трудом поднялся, подбежал к нему, пнул его в бок, ткнул носом в куст.
— Ты что, скотина, не понимаешь? — вопил я, задыхаясь, багровый от ярости. — Нельзя выбегать на улицу! Нельзя, мать твою!
В это время напротив нас остановился зеленый фургон «субару». Открылось окно. Внутри сидели женщина и девочка, наверное, лет десяти.
— Прошу прощения, — неприязненно проговорила женщина, — но моя дочь возмущена тем, как вы обращаетесь с собакой.
— Леди, не лезьте не в свое дело! — рявкнул я.
Теперь щеки мои пылали от стыда. Не припомню, чтобы я когда-нибудь прежде орал и матерился на людях, тем более в присутствии детей!
В любое другое время я извинился бы, а затем спокойно объяснил, в чем суть проблем с Девоном. Но… Но… только не сейчас! «Моя дочь возмущена» — ничего себе! Заглянула бы она вместе с дочерью ко мне домой, посмотрела бы на импортный корм, лежанки, собачьи жвачки, мячи, надувные игрушки! Попробовала бы сама приучить этого сукина сына подчиняться командам!
Я гневно повернулся к Девону.
Он лежал на спине, подняв все четыре лапы и поджав хвост, с плотно прижатыми к голове ушами.
Я замер на месте. Оба мы дрожали: не знаю, кто из нас был больше потрясен. Несколько дней назад, в разговоре с Дианой, я принял решение. Теперь Девон принял свое.
Я сразу понял: произошло нечто необычайно важное. Девон преобразился. Жалко было смотреть на его прижатые к голове уши и заискивающий взгляд. Он сражался долго и отважно — и теперь я должен был принять его капитуляцию, не унижая его и не причиняя ему боли.