Гниль
Шрифт:
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 10
Он пришел в себя от звона. Звук стеганул по ушам и воссоединил его блуждающее лишенными цвета закоулками сознание с застывшим, терпеливо ждущим, телом. Кажется, он долго просидел в этой позе. Может, час. Память не хранила воспоминаний об этом отрывке его жизни. Провал. Незанятое пространство в подкорке головного мозга. Отсутствие всего.
Маан опустил взгляд и увидел разбитое зеркало, россыпь неровных треугольных осколков, похожих на какое-то затейливое праздничное украшение, которое зачем-то положили на пол гигиенического блока. В каждом осколке горела синеватая искра и Маан, как зачарованный, глядел на этот ворох застывших мертвых светлячков, совершенно забыв о том, как он оказался
— Джат?
Кло.
— Джат, ты здесь?
Чьи-то мягкие шаги за дверью. Скрип половицы. Шелест ткани.
Он мог видеть собственные мысли — простые, как геометрические фигуры, ровные, складывающиеся друг с другом с негромким деревянным клацаньем. Смести осколки с пола. Открыть дверь. Улыбнуться Кло.
Но он не мог пошевелиться. Мышцы всего тела стали мертвыми кусками плоти, остывающей прямо на глазах. Нужна была искра чтобы оживить их, как искра аккумулятора заводит двигатель, но неоткуда было взять этой искры, все его тело коченело изнутри, и Маан, ощущая этот жуткий, выбирающийся из его тела и распространяющийся по всему блоку, холод, не мог оторваться от созерцания осколков. Было в их положении что-то гипнотизирующее, подчиняющее волю.
Зачем-то он протянул руку и коснулся их, сместив пальцем один или два. Холодные, твердые. Беспорядок их расположения казался хаотичным, но глаз Маана улавливал в этой кажущейся произвольности свой, неповторимый, рисунок.
— Джат?
Шорох, какой бывает, когда кто-то проводит рукой по твердой поверхности. Соприкосновение живого человеческого тела с облицованной керамической плиткой стеной. Чей-то голос, знакомый, но доносящийся издалека, приглушенный огромным, в несколько световых лет, расстоянием.
— Джат?
Его сознание дрейфовало в открытом космосе. Холод бесконечных космических просторов обнимал его со всех сторон. Он видел яркую пульсацию звезд и чувствовал дыхание гигантских планет. И отсюда не было видно ни Луну, сморщенного желтого карлика, ни крошечную каморку гигиенического блока, в которой скорчился, сидя на корточках, голый мужчина, невидящим взглядом уставившийся в разбитое зеркало.
Маан сам не мог понять, в какой момент вернулся, и когда сознание соединилось с телом. Он вдруг понял, что сидит, обхватив себя руками за плечи, немного раскачиваясь, а дверь дрожит от чьих-то несильных, но частых ударов. Он поднялся, медленно, осторожно, точно боясь, что его тело, сделав один шаг, рассыплется, сейчас оно казалось ему хрупким, его части были соединены между собой крайне непрочно. Неосторожный шаг — и оно разобьется на куски, как зеркало. Голова, руки, ноги — все вперемешку.
Ушло секунд десять чтобы открыть дверь — пальцы беспомощно скользили по защелке, не в силах ее ухватить. Проклятая металлическая головка сделалась крошечной, не поймать рукой. Но Маану это наконец удалось и он открыл дверь.
Кло стояла в темноте коридора и неживой синеватый свет гигиенического блока, отражаясь в кафеле, падал на ее лицо, отчего оно казалось синюшным, как у утопленницы.
Маан лишь однажды видел утопленника. Память, оказавшаяся вдруг необычайно послушной, выкинула информацию на поверхность, точно плоскую, в потемневших тонах, фотографию. Шесть лет назад его вызвали в Коррекционную колонию соседнего жилого блока. Самоубийство с подозрением на синдром Лунарэ. Маан мог бы послать любого инспектора — дело неважное, проформа, был покойник Гнильцом или нет, по большому счету уже не так и важно. Просто одна цифра в статистике поменяется на другую. Но в отделе никого не было, кроме дежурного, пришлось ехать самому.
Коррекционная колония — не самое приятное место даже для того, кому пришлось немало полазить в тесных смердящих лабиринтах трубопроводов и подземных гидропонических ферм. Там оказываются те, которые совершили проступок слишком серьезный чтобы отделаться просто социальным деклассированием. Убийцы, насильники, грабители-рецидивисты. Глядя на почерневшие лица построенных в шеренгу заключенных, и вдыхая непереносимый, дерущий носоглотку,
У людей, собранных здесь, не было права распоряжаться собственной жизнью, поскольку они не до конца искупили свой долг перед обществом. Должно быть Гниль, поселившаяся в его теле, наделила доселе дремлющее сознание на удивление сильной фантазией. Весь интерьер — небольшие рукомойники с коричневой, тронутой маслянистой пленкой, водой и лежанки, больше похожие на груды тряпья. Глядя на этот интерьер, Маан размышлял о том, насколько же Гниль должна испугать человека чтобы побудить его свести счеты с жизнью здесь, где это практически невозможно.
Но когда ему показали скорчившееся в углу камеры тело, казавшееся необычайно тощим и серым, как огромное, выросшее до человеческих размеров, насекомое, Маан понял — иногда обстоятельства бессильны задержать того, кто твердо решил уйти из этой жизни.
Восстановить картину его последних минут удалось без труда, свидетелей хватало с избытком, да и без этого все выглядело очевидным. Мертвец, которого Маан знал лишь по номеру, и в самом деле проявил фантазию, удивив ко всему привычных надзирателей и охранников. Из обрывков одежды и постельных принадлежностей он тайком свил толстый жгут. Не очень длинный, едва ли больше полуметра, но ему этого хватило. Он обвязал его вокруг тощей шеи и, улучив момент, когда охранник отвернулся от камеры, засунул голову в рукомойник и мгновенно, не дав никому опомниться, привязал жгут к трубе каким-то сложным, хитрым узлом, так, что вытащить голову, не обрезав его, оказалось невозможным. Охранник быстро отпер дверь камеры, но поделать ничего не мог — узел был настолько сложным и тугим, что к тому моменту, когда подняли тревогу и вызвали подмогу с ножами, бороться уже было не за что.
Маану оставалось лишь засвидетельствовать смерть. Пятно Гнили, найденное на животе у мертвеца, уже было заботливо сфотографировано местным врачом. Цифра вместо имени, цифра в статистике и горсть пепла — вот и все, что оставил после себя этот человек, превзошедший всех окружающих, совершивший невозможное.
Глядя на тронутое синим лицо Кло, Маан отчего вспомнил тот случай. И не сразу понял, что губы Кло шевелятся.
— …ты тут?
— Прости, — сказал он. Собственный голос звучал необычайно ровно, но Маан не прилагал для этого никаких усилий, так вышло само собой. Как будто некая сила, обитающая в нем, вдруг взяла на себя задачу управлять его непослушным, потерявшим контроль, телом, — Пошел в туалет и, кажется, заснул.
Кло увидела россыпь осколков. Ее губы на секунду искривились — трудно достать хорошее зеркало — но спросить ничего не успела.
— Случайно разбил. Извини.
— Ты… В порядке, да? — она всмотрелась в его лицо. Свет падал на нее, самого Маана сделав лишь темным контуром на фоне дверного проема. Он сам не знал, что она увидит, если подойдет ближе и заглянет в его лицо. Он его не чувствовал.
— Конечно.
— Точно?
Наверно, в его голосе было что-то неестественное. Слишком механический.