Гнездо орла
Шрифт:
— Я напишу. Как решено — о денонсировании польско-германского договора, о возврате Данцига, но это уже пройденный этап. Не пора ли пропихнуть Риббентропа в Москву? Не опередили бы нас, — тихо произнес Рудольф.
На лице Гитлера появилось выражение зубной боли.
— Сталин так же боится войны на два фронта, как и мы, — продолжал Гесс. — Начнем с торгового договора.
— Хорошо, с торгового… После Риббентропа пропихнем, как ты выразился, — еще сильнее сморщился Гитлер. — А потом… ты предложишь мне поцеловаться со Сталиным?
На этот раз улыбнулся Гесс, а Гитлер разозлился:
— Руди, я тебя предупреждаю! Ради дела я готов прикинуться куском дерьма и плавать под английским флагом! Но в Москву, в крайнем
— Надеюсь, до этого не дойдет, — спокойно, уже по-деловому, ответил Рудольф. — Но в тексте твоей речи я демонстративно ни разу, не обругаю Советы. С этого начнем. Кстати, в Москву мог бы съездить наш «трудовой вождь», — добавил он. — В крайнем-то случае.
В тот же вечер, четырнадцатого, Гесс навестил Лея в его новом доме на Кроненштрассе, неподалеку от Министерства авиации и личного Кабинета фюрера.
Местоположение было ужасно; сам особняк отлично подходил для пышных приемов и обедов, но жить в нем было неудобно. Прежние свои резиденции, еще сохранявшие запах духов Маргариты в их спальне и рисунки детей в его кабинете, Роберт запер и жил теперь в служебных квартирах или, как здесь, в Берлине, — в большом помпезном особняке, в самой атмосфере которого, казалось, чувствовался смертный приговор.
Сегодня тут было особенно мрачно. Обычно, получив большой конверт из Нью-Йорка или Сан-Франциско с рисунками детей и запиской Греты, Роберт несколько дней ходил точно пьяный от радости. В такие дни он становился похож на себя прежнего, и все вокруг него кипело. Но сегодня… Распечатав конверт и прочитав письмо, он так и остался сидеть с этим листком в руке — неподвижный, с застывшим взглядом. Потом с трудом произнес одну фразу ожидавшему его секретарю о том, что никуда не поедет, ушел в спальню, лег там ничком и до сих пор не поднимался.
Рудольф узнал обо всем от Инги, которая не смела не только ни о чем спросить, но даже зайти к Роберту. Гесс прошел к нему сам. Лей спал. Около него на постели лежали четыре листа с рисунками Генриха и Анны и наполовину вложенное в конверт письмо. Почерк был не Маргариты. Встревоженный Рудольф взял было письмо, но положил обратно и потрогал Роберта за плечо. Тот медленно повернулся на спину. «Можно мне прочесть?» — спросил Рудольф. Лей кивнул.
«Я понимаю, что причиняю тебе этой просьбой лишнюю боль, а это именно то, чего так боится Маргарита. Она тебя любит до безумия. В прямом смысле, Роберт. Я боюсь за нее. Каждый раз, как она тебе пишет или читает письмо от тебя, с ней начинает твориться что-то, что всех путает. Она словно уходит к тебе и вызвать ее обратно не всегда могут даже дети. Она и их пугает. А Генриху этого нельзя. Его нервное заболевание сразу дает о себе знать. В последний раз мы нашли Грету сидящей на набережной. Дул сильный ветер, она улыбалась… Позже она успокаивается и становится прежней Гретой, но только — до следующего письма. Я заметила: чем дольше этот перерыв между письмами, тем живее, естественнее и теплее ее поведение, тем радостнее с ней детям. Таков мой опыт. Я это видела уже несколько раз. И я должна была тебе об этом рассказать. Рисунки детей я послала тебе сама, без ведома Греты. Она сейчас спокойна, много пишет статей, переводит, увлечена. Я могла бы иногда писать тебе о детях, о Грете. Конечно, ты все, как всегда, решишь сам. Но разве… ты уже не решил?! За себя и за нее. Прости.
Джессика».
* * *
Рудольф вложил письмо в конверт и сунул в карман.
— Я это дам прочесть Эльзе? Может быть, она… — Он не договорил.
Лей сел на постели:
— Ты по делу зашел? Я сейчас, только умоюсь.
— Ты решил что-нибудь? — не глядя на него, спросил Гесс.
— Джесси
— Это адъютанты Адольфа издеваются, — заметил Рудольф, рассматривая рисунки племянников, лежавшие на постели. — Просто мне теперь все готовят на пару. Хотя, знаешь, от жареного мяса я бы сейчас не отказался.
Рудольф позвонил жене. Но еще до звонка отослал своего шофера домой с письмом Джессики. Как он и предполагал, Эльза приехала с Буцем.
Десяток пылающих каминов так не согрели этот дом, как крохотный ребенок в считанные минуты. Лей умел обращаться с детьми. Пораженная, счастливая Инга, как зачарованная, не сводила с него взгляда. Взгляд был слепой, взгляд любви.
Двадцатое апреля все-таки наступило, как ни морщился Адольф, как ни жаловался на свою нелюбовь к «датам умирания» — так он называл свои дни рождения после двадцати пяти лет. И погода с утра была скверная, и колокола в Берлине гудели с каким-то присвистом от навешенных на них свастик (их только к одиннадцати успели переместить на фасады), и голова у него болела оттого, что пришлось встать в семь утра… Да еще подаренный накануне живой орел, которого фюреру предстояло эффектно выпустить в горах как символ германской мощи, вырвался из клетки и распугал нарядных секретарш. Пока адъютанты его ловили, этот «символ» сумел испачкать злополучный белый китель Геринга, приехавшего из радиокомитета в самом боевом и приподнятом настроении.
Это происшествие сняло раздражение и насмешило Гитлера, зато теперь Геринг расстроился. Старшая секретарша фюрера Хильда Фат аккуратно почистила мундир какой-то жидкостью, но пятно все-таки осталось.
Гитлеру предстояло выехать из рейхсканцелярии и в открытом «Мерседесе» проследовать по новому восьмикилометровому берлинскому бульвару, переполненному людьми, к Площади Парадов. В половине двенадцатого начнется движение войск, и свита уже должна к этому времени занять трибуны и дожидаться фюрера.
Было двадцать минут одиннадцатого, а соратники вместо того, чтобы ехать на площадь, «утешали» огорченного рейхсмаршала.
Геринга перед этим и так уж обидели: не позволили поднять в небо МЕ-110, открывающий воздушный парад. «Вы, Герман, как мой преемник, должны стоять рядом со мной, а не летать где-то, как птичка», — сказал ему Гитлер.
Геринг именно эту «птичку» и не мог забыть, а тут еще другая птичка подгадила.
— Перевесь какой-нибудь орден на это место и забудь, — предлагал ему Гесс.
— У меня все ордена на своих местах, — отвечал на это Геринг.
— Ну, хочешь, возьми мой. Вот этот нюрнбергский знак — он как раз по форме подходит. И орел на нем… воспитанный, — продолжал издеваться Лей.
— А ну вас всех к черту! — наконец фыркнул Геринг и пошел к дверям.
Сегодня был нерабочий оплаченный день, и на улицы Берлина вывезли даже паралитиков и грудных детей. Пока «Мерседес» с фюрером плавно скользил по аллее среди аплодирующей, кричащей, плачущей и смеющейся толпы, у Гитлера, конечно, поднялось настроение. Он потом признавался, что, случайно увидев в толпе первую рыдающую женщину, в первый момент испугался, но потом заплаканные лица замелькали, как в калейдоскопе, и он понял: это слезы благодарности и любви. Предвкушением торжества был и военный парад, который вместе с руководителями Германии будут смотреть и несколько сотен важных иностранных гостей: фюрер заранее распорядился пригласить побольше этих «трусливых штатских и свинорылых демократов».