Гнездо орла
Шрифт:
— Это не Пушкин, — заметил Лей. — Нет его мудрости, только чувство. Чье это?
— Федор Тютчев. Вот еще, его же:
О, как убийственно мы любим! Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!— Это хорошо, — кивнул Роберт. — Жаль, что такое короткое. Мог бы получиться красивый романс.
— Я подберу стихи. Напиши музыку, — живо предложила Маргарита.
— Хорошо, но — на твои стихи! Договорились?
У нее счастливо блестели глаза:
— Договорились! Ты не передумаешь?
— Обещаю.
Закончив
«Я ничего не правлю, просто записываю», — сказала она. А он вспомнил, как полтора года назад, во время их поездки с детьми по Италии, она в Парме, на вилле Гайона, долго стояла у склепа, что-то рассказывая двойняшкам. Пахло кипарисами, и Анхен, то и дело задирая головку, вглядывалась в крупные буквы на фронтоне — НИККОЛО ПАГАНИНИ. Роберт не слышал того, что говорила Маргарита детям, — он мог только догадываться. Перед тем они вчетвером (без охраны), счастливые, долго бродили среди никнущих виноградников, вдыхали нектарный аромат апельсиновых и лимонных садов; поднимаясь все выше по склонам, любовались серебристыми массивами оливковых рощ, алыми полями тюльпанов… Из всех возможных маршрутов для их коротенькой поездки Маргарита выбрала именно этот — один их тех бесчисленных, беспокойных и трудных, что некогда проделала семья Паганини из родной Генуи на север, в Кремону, где испокон веков обитал почтенный род Страдивари и где маленький Никколино получил из рук чудака и мецената графа Козио свою первую настоящую скрипку.
Роберт перечитал стихотворенье. Паганини всегда странствовал. Он был изгнанник, проклятый церковью, осуждаемый людьми и боготворимый ими, неутомимый и странный эмигрант своего времени.
Роберт молча, вопросительно посмотрел на вошедшую Маргариту. Он поймал себя на том, что ждет объяснений. Она поняла и улыбнулась с досадой:
— Вот видишь — я не поэт.
«Это я разучился понимать музыку», — хотел сказать он, но промолчал и, сложив листок, убрал его в папку с документами, постоянно дежурившую на столике у постели. На папке, в углу, стояла пометка «срочное».
В ней лежал только один документ — план по сокращению социальных мероприятий на 1938 год, а теперь добавился и этот листок со стихами, на которые он обещал написать музыку.
Утром Гесса и Лея разбудил звонок Гитлера. Фюрер говорил с
Зайдя перед завтраком в кабинет Рудольфа, Эльза увидела у него на столе «Дер Штюрмер» — толстую иллюстрированную газету воинственного антисемита Юлиуса Штрайхера, которую вместе с другими газетами доставляли в Бергхоф. «Дер Штюрмер» заказал лично фюрер, но едва ли просматривал пару номеров в год; остальные ее и в руки не брали.
Каким образом раскрытая «Дер Штюрмер» среди бумаг Рудольфа связана с внеурочным звонком Гитлера, Эльза узнала от Лея, который отнесся к ситуации несколько иронически. Оказалось, что Штрайхер в очередном номере своей газеты прямо обвинил Геринга в импотенции, назвав его дочь Эдду «плодом искусственного оплодотворенья». По этому поводу фюрер и потребовал срочно «сформировать внутрипартийное мнение» — от Гесса в качестве «совести партии», от Лея как главы ее орготдела.
— Я предупреждал Геринга, что Штрайхер ему ни Мильха, ни прочих семитских вольностей не простит, поскольку считает их личным оскорблением, — пояснил Роберт Эльзе за завтраком. — Вот на личное он и ответил личным.
— Перестарался, — проворчал Рудольф.
— Безусловно. Теперь Герман не успокоится, пока не загонит «старого бойца» за Можай.
— За что? За последовательность и принципиальность? — глядя в тарелки сидящих рядом детей, заметила Маргарита.
— За клевету, — отвечал Рудольф. — Против Штрайхера уже возбуждалось несколько аналогичных дел. Однако… — Он посмотрел на Лея.
Тот кивнул:
— Да. Герингу суетиться не положено. Посоветуем ему стать выше.
Таким образом «внутрипартийное мнение» было сформировано и доведено до сведения Гитлера, вполне совпав с его собственным.
Герингу «мнение из Бергхофа» передал Лей. Гесс был свидетелем этого разговора, во время которого Роберт несколько раз набирал воздуху в легкие, утирал пот со лба и возводил глаза к потолку.
Геринг не просто бесновался, это была истерика. Штрайхер ведь сознательно, своими толстыми пальцами зажал самый болезненный его нерв, ржавым железным прутом провел по певучей струнке, почти порвав ее… Немыслимо! А эти «отпускники» из бергхофского гнездышка советуют «пренебречь», «быть выше», «проигнорировать»…
Это значило, что предстоит долгая, скрытая, медленная месть, может быть — на годы, вместо того чтобы одним ударом с воздуха сравнять с землей зловонное штрайхеровское гнездо.
Ни «теоретикам из Бергхофа», ни стоящему за ними Адольфу Геринг этого декабрьского утра до гроба не простил.
В таком настроении и состоянии духа Герман и углубился в изучение «дела Бломберга», главнокомандующего вермахтом, которого Гитлер хотел срочно заменить.
Фюрер сразу дал понять, что убрать опытного, авторитетного фельдмаршала следует по «моральным соображением». Аппарат Гиммлера третий месяц «копал» под Бломберга, но лишь недавно «попал в главный корень», как выразился Генрих Мюллер, отрывший в архивах нужный компромат на молоденькую секретаршу, а ныне невесту командующего Еву Грун. Для страховки «раскопки» велись руками мелких чиновников, которые, извлекая на свет черепки и кости, конечно, не ведали, какая цивилизация здесь погибла.
Всего несколько дней назад Имперский директор уголовной полиции Артур Небе разложил перед своим приятелем полицай-президентом Берлина Гельдорфом веер из порнографических снимков фройлейн Грун, правда… не Евы, а некой Марии Луизы. Но на эту «деталь» Гельдорф закрыл глаза, поскольку сроки поджимали, а иначе «попасть в корень» не удалось.
Гельдорф, однако, не мог решить, открыть ли на «деталь» хотя бы один глаз Герингу (самому метившему в главнокомандующие), и решил посоветоваться с Кейтелем, то есть предоставить решение ему, благородно приняв во внимание тот факт, что сын Кейтеля на прошлой неделе женился на дочери Бломберга. Нужно отдать должное принципиальности Кейтеля!! Вместо того чтобы сверить две бумаги, подтвердив неидентичность двух Грун, и таким образом, всем отмыться, отважный генерал посоветовал Гельдорфу идти к Герингу «со всеми документами», что тот и сделал.