Глухомань
Шрифт:
— Андрея Кима взорвали в машине. — Во мне все вскипало, но я старался держать себя в руках. — Афганца, его не только у нас знают, его и в Москве знают. Бомбу под видом коробки сигар принес Федор Антипов, друг по Афгану, между прочим. И Вадима взорвать надеялся, да его случай спас, не было его в машине, а взрыватель уже секунды считал. И Федору только и оставалось, что присесть за багажником, но Вадим-то все видел.
— Видел результат, так он нам и без твоего Вадима изве-стен. А бомбочку этот друг афганский взял в табачном магазине. Ты знаешь этот магазин?
— Нет. — Я был несколько растерян
— И никто не знает, потому что не было его до дня взрыва, — жестко продолжал прокурор. — Там была частная зубодерня, в которой, как известно, никаких сигар не продают.
— Ну и что?
— А то, что дня за два до преступления зубной врач получил телеграмму с вызовом в область вместе с женой. Срочная телеграмма о критическом состоянии его матери. Он прикрыл свой зубной кабинет и тут же уехал. А на другой день, по свидетельству соседей, прибыли какие-то молдаване, убрали старую вывеску и повесили новую. А соседи даже не поинтересовались, почему вдруг, такие у нас теперь нравы. Вот к этой новой вывеске «Табачная лавка» Федор и приказал мальцу ехать за сигаретами. Теперь тебе понятно, как готовилось покушение? То, что Федор сунул Андрею Киму в руки бомбу, это ясно, и Федора мы искать будем. Но он — исполнитель, а кто за ним стоит? Кто всю эту кровавую комедию разыграл? А ты шумишь и следствию мешаешь.
— Погоди, погоди. А Зыков что говорит?
— А Зыков говорит, что попросил купить ему сигар, только и всего.
И крепко, с надеждой, что ли, руку пожал.
Вышел я от прокурора крайне им недовольный. Он уже не рыл, как когда-то говаривали про него, он зарывал убийство Андрея, изо всех сил пытаясь обвинить во взрыве каких-то варягов. Как то было с расстрелом дискотеки.
Так я думал, все во мне кипело, и на вопрос Валеры, как, мол, там дела, гаркнул вдруг:
— На место! К тому табачному!
Прибыли к «тому табачному», на котором теперь красовалась вполне скромная доска рядом с входом:
«ЗУБНАЯ ТЕХНИКА. УДАЛЕНИЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ».
— За Вадика отвечаешь, — буркнул я Валере и бросился в «Зубтехнику», будто три ночи не спал от боли. Вошел в маленький кабинетик на одно кресло, а оглянуться так и не успел…
— Друг ты мой ситный! — возопил вдруг некий белый халат и стиснул меня в объятьях. — Сколько лет, сколько зим!..
Господи, зубной техник Николай, да вдобавок и с супругой Виолеттой, которых я знал еще до всяких там бурских выстрелов. Тот, что всем дамам предлагал рвать здоровые зубы, обещая вставить еще лучше.
Еле дошел до дела, расцеловав и его, и ее трижды и дав слово непременно их навестить. Он приехал только вчера вечером, но о взрыве и гибели Андрея уже знал, потому что в области с него снимали показания, как зубной кабинет превратился в табачную лавку. Он мне все это подтвердил, а потом вздохнул и, понизив голос, добавил:
— Знаешь, что тут самое главное? Самое главное, что моя мама, дай ей бог здоровья, никакой телеграммы нам с Виолеттой не присылала. Я сказал прокурору об этом и телеграмму ту, срочную, передал. А он и говорит:
— Ваши показания мы в протокол вносить не будем, чтобы вас лишними вызовами не беспокоить,
— Значит, телеграммка уже исчезла, а твои показания не включены в протокол, — я усмехнулся и покрутил головой. — Ну, ловкачи!..
Николай виновато развел руками.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
— Вот и закона у нас уже нет, — с горечью усмехнулся Валерий, когда я ему рассказал о последнем напутствии прокурора зубному Николаю.
У меня было такое же ощущение, только не горечь я испытывал, а нечто совсем иное. Что-то вроде злого непослушания. Желание не подчиниться обстоятельствам, а сопротивляться им из последних сил. Нет, не представителям закона, а тем, кто заставлял этих полномочных представителей с радостной готовностью отказываться от уже возбужденных уголовных дел либо зарывать их в грудах второстепенной текучки. Вроде бы ищем, вроде бы стараемся, а воз и ныне там, потому что не там ищем и не для вас, дорогие граждане, стараемся.
С этими мыслями я прокрутился в постели до рассвета. Вставал, курил, вновь пытался заснуть, а в висках стучало: «Почему? Почему? Почему?..»
А потом вдруг понял. Понял, что форма нашей жизни не соответствует ее содержанию. Не тот костюмчик напялили мы во времена дешевой распродажи собственной демократии…
Тяжелее дней не припомню. Поехали к Кимам, «неотложку» в кустах спрятав. Я лично все рассказал Лидии Филипповне, а она, оказывается, и без меня все уже знала. Наша беспощадная к врагам правопорядка милиция ее на опознание вызвала.
— У него лица нет, — очень тихо сказала она. — Совсем нет, взрывом его лицо унесло.
И — не слезинки. Окаменела. Танечка шепнула мне, чтобы я вышел и оставил их наедине. Я пробормотал что-то необязательное, дежурное что-то и к дверям направился. А Лидия Филипповна вдруг:
— Подготовь как-то Альберта. Пожалуйста. Я не смогу. Я не смогу.
— Завтра же утром выеду, — сказал я и вышел.
И правильно Танечка подсказала. Пока я ходил вместе с ничего еще не знающим Володькой, слушал его, ничего не слыша, и курил одну сигарету за другой, Танечка заставила Лидию Филипповну зарыдать. И «неотложка» не понадобилась.
2
Утром я, проторчав ночь на конвейере и окончательно наладив его, на самолете помчался в Москву. Самолет был старым, маленьким — словом, нашим, глухоманским, нам тут других не положено. Его швыряло и бросало, он скрипел всеми своими суставами, но — дотянул до Москвы, хотя я полагал, что такой подвиг ему уже не под силу.
Я схватил такси и из Домодедова погнал прямо в больницу. Голова трещала и от недельных недосыпов, и от бессонной ночи, но больше всего, конечно, от тех слов, которые я должен был найти в себе, чтобы не угробить Альберта. А их не было, и я их напрасно искал. Передо мной все время стоял живой Андрей Ким, знаменитый среди воинов-афганцев разведчик, и лицо его на моих глазах исчезало, разорванное взрывом. И я никак не мог избавиться от этого наваждения…