Глубже
Шрифт:
Я скучаю по тебе.
Я люблю тебя.
Должно быть, я думала, что у меня будет время для этого позже. После каникул, когда я снова увижу его, мы будем другими. Мы будем близки — так же близки, как и по телефону. Мы были бы настоящими.
Я еще не усвоила, что когда вся твоя жизнь — обман, реальность — это не то, что происходит с тобой.
Когда вы окружаете себя ложью, все
Я возвращаюсь в Патнем всего на час, прежде чем отправиться в квартиру Уэста.
Ничего не могу с собой поделать. Мне нужно его увидеть.
Вчера вечером я хотела встретить его в аэропорту, но он оставил машину в Де-Мойне и возвращался поздно. Поэтому я проследила за его полетом и увидела, когда он приземлился, в двадцати минутах езды от меня, в Анкине. Я представила себе, как он едет в Патнем один в темноте.
Этим утром я пообещала отцу, что останусь на обед после того, как мы с сестрой сходим в свадебный магазин за платьем. Жанель безжалостно допрашивала меня о парнях, желая знать, закончила ли я с Нейтом.
— Тебе стоит подумать об отношениях с новым парнем, — повторила она по меньшей мере шесть раз. — Нехорошо сосредотачиваться только на учебе.
Папа же сказал, что я не должна ни во что ввязываться.
Все это время я думала о Уэсте в часе езды отсюда. Почти так близко, что можно было дотронуться.
Мне хочется перепрыгнуть через две ступеньки пожарной лестницы за раз, но я останавливаю себя. Они обледенели. Я стучу в дверь, задыхаясь, сердце колотится. Я представляла себе этот момент неделями. Все каникулы прошли в ожидании этого воссоединения, этого поцелуя. Уэст прижимает меня к стене. Вдавливая в меня свой вес, свои бедра. Я пробегаю руками по его рукам и спине. Теряюсь в нем так же уверенно, как весь месяц терялась в собственной голове.
Но когда он открывает дверь, все оказывается совсем не так, как я себе представляла.
Его лицо ничего не выражает. Такое же пустое, как небо, такое же серое и холодное.
Я жду, что он поймет, что это я, чтобы смягчиться, но он просто говорит:
— Привет, — и тогда я понимаю, что он узнал меня. И это мой прием.
Он не отступает в сторону, чтобы впустить меня. Он одет для работы в ресторане — черные брюки, белая рубашка на пуговицах, начищенные до блеска черные туфли. Такой красивый, что немного страшно.
— Привет. Ты вернулся.
У меня есть непреодолимое желание проверить дверь, убедиться, что я нахожусь в нужной квартире. В правильном измерении.
— Я вернулся.
— Хорошо долетел?
Ах. Мы уже должны были целоваться.
Он отворачивается и достает из шкафа пальто.
— Все было прекрасно. Мне нужно идти на работу.
— В четверг?
— Я взял смену.
— Можно я пройдусь с тобой?
Он пожимает плечами, как будто для него это ничего не значит.
Я сбита с толку. Только вчера вечером он сказал, что хочет войти в меня, трахнуть жестко, пока мы оба не будем дрожать от
Он так и сказал. Я ничего не выдумывала.
Когда он проходит мимо, от него пахнет шерстью и мятой, и он даже не смотрит мне в лицо.
Я спускаюсь за ним по ступенькам.
Он надел шапку, которую я никогда раньше не видела, в черно-темно-серую полоску. Я смотрю на то место, где она встречается с его затылком. Мои пальцы чешутся дотронуться до него там.
Его настроение удерживает меня от этого. Его настроение — это реальная вещь, разделяющая пространство между нами.
«Уходи», — говорит его настроение, и это напоминает мне о других случаях, когда он был таким. Несколько недель назад.
Я почти забыла. Все правила, которые были между нами, думаю, они были приостановлены из-за каникул. Наш разговор о прикосновениях, о желании, о грязных мыслях, которыми мы обменивались, заставил меня забыть.
Не знаю точно, каковы сейчас правила, но знаю, что какими бы они ни были, они полностью действуют.
— Что случилось?
— Ничего.
— Неужели? Ты кажешься каким-то отстраненным.
Он поворачивается ко мне, глубоко засунув руки в карманы. На мгновение все его лицо искажается.
— Наверное, мне не очень хочется разговаривать.
Но тебе хотелось поговорить прошлой ночью.
Ты довел меня до двух оргазмов, прежде чем мы закончили разговор по телефону.
Я слышала, как ты кончил.
Что, черт возьми, с тобой не так?
Наверное, мне следует выбрать одну из этих вещей и сказать ее. Но я только что провела месяц дома, не говоря ни слова из того, что действительно чувствовала. Уэст был единственным человеком, которому я открылась, но даже с ним я подвергала себя цензуре.
У меня образовался комок в горле.
Мы подходим к перекрестку. Куча обледеневшего снега доходит мне до пояса, но в ней есть прорезь, и мы проходим через нее. Ресторан находится в полквартале справа.
На улице темнеет, хотя еще только четыре часа. Мир кажется тусклым и угрожающим. Мимо проезжает машина, и хруст ее шин звучит как угроза.
Холодно. Так холодно.
— А что ты будешь делать потом?
— Я работаю допоздна.
Он не говорит, когда будет дома. И меня не приглашает.
Эта штука, которую он делает со своим лицом — это трюк. То, что он умеет делать в совершенстве. Это сводит меня с ума, потому что я не умею так прятаться, и я не сделала ничего, чтобы заслужить его отступление.
Это заставляет меня вспомнить тот день в библиотеке, когда я попыталась дать ему пощечину.
Таким, каким он был в тот день. И я. Мы оба были там в тот день, сердитые, напряженные, импульсивные, настоящие. В то время как этот... этот Уэст ведет себя как мудак.