Глубже
Шрифт:
Тишина на несколько ударов.
— Боже. Он похож. Ты прав.
В ее голосе звучит такой ужас, что я начинаю смеяться.
— Но мне всегда больше всех нравился Джадд, — говорит она. — Даже когда он плюет в воздух и глотает это.
—У тебя что-то вроде пристрастия к плохим парням, не так ли?
— Нет.
Однако я слышу улыбку в ее голосе.
— Все в порядке. Может быть, мне нравятся бедные маленькие богатые девочки.
— Может быть, так оно и есть.
—
Она снова издает смешок. Я почти чувствую этот сдвиг, щелчок на линии, цифровые сигналы перестраиваются из одного потока в другой. «Что на тебе надето?» — стартовый пистолет для секса по телефону стреляет, и я готов к этому. Джинсы расстегнуты. Рука за пределами моих трусов, потому что я не могу забраться в них, пока не узнаю, что она подыгрывает. Не в этот раз.
— На мне моя розовая шелковая рубашка. — Я слышу перемену в ее голосе. Говорящая «да».
Я просовываю руку в трусы.
— И длинная, обтягивающая коричневая юбка, — добавляет она. — Коричневые сапоги.
— У тебя есть сапоги?
— Конечно. У каждой девушки в Америке есть сапоги.
Крепкая хватка. Медленный темп.
— Тебе придется как-нибудь надеть их для меня.
— Зачем?
— Мне нравятся сапоги.
Напряжение. Нет ничего лучше этого — так плохо и так хорошо. Это в каждой мышце моего тела.
— Ох. — Этот звук-вздох.
— Эй, богатая девочка?
— М-м-м?
— Выключи громкость телевизора.
Я жду, набирая ритм. Фоновый шум исчезает, превращаясь в ничто. Я слышу только ее дыхание.
— Как ты думаешь, чем они занимались в этом шкафу? — спрашиваю я ее. — Ну, знаешь, когда камера отключилась?
Наступает пауза.
— Я никогда по-настоящему не думала об этом.
— Ты хочешь подумать об этом сейчас?
— Может быть.
— Где твои руки?
— М-м-м. Не уверена, что скажу это.
— Положи одну из них в какое-нибудь интересное место.
Она фыркает, что-то вроде смеха, и я жду несколько секунд, чтобы убедиться, что она это делает. Затем я говорю тихо и медленно:
— Я думаю, они начали целоваться.
— Да.
— И поцелуи стали горячими, и он толкнул ее спиной на скамейку.
— Я не уверена, что там была скамейка.
— Там была скамейка. Она длинная и плоская, без спинки, так что он может уложить ее, встать рядом с ней на колени и задрать ее юбку выше колен.
— Она немного длинноватая и тесная. Я не думаю, что он смог бы задрать ее.
— Он хорошо обращается с юбками. Ему не нужно ее снимать. Он просто поднимет ее и оставит, так что она почувствует воздух на своих бедрах и начнет беспокоиться, что их поймают. Это так волнующе, думать об этом. Может быть, кто-нибудь зайдет к ним, хорошая девочка с раздвинутыми ногами, плохой парень, стоящий
— Где он прикасается к ней?
— Везде, кроме тех мест, где она действительно хочет этого больше всего.
Она делает глубокий вдох, и у нее перехватывает дыхание. Я уже слышал, как она это делала раньше. Видел, как она это делала. Звук вызывает, прилив тепла от моих яиц, и я скольжу рукой по головке, опускаюсь вниз. Медленно и плотно.
— Что ты делаешь, Кэр?
— Что ты хочешь, чтобы я делала?
— Я хочу, чтобы ты легла на спину с задранной юбкой и раздвинутыми ногами.
Я издаю приглушенный ммпх.
— Ты уже легла?
— Может быть.
— Вот это моя девочка.
— Что ты делаешь?
— Дорогая, ты знаешь, что я делаю.
— Как в прошлый раз? — спрашивает она. — В день Благодарения?
— Да.
Она просто дышит в трубку.
— Теперь он задрал ее рубашку, — говорю я ей. — Его рот на ее животе. Двигается вниз.
— Она нервничает.
— Как так вышло?
— Она никогда не делала этого раньше. Это так волнующе.
— Ему нравится, как она пахнет. Какие у нее гладкие ноги, какая она бледная. На ней желтые трусики, совсем простые. Они мокрые, Кэролайн?
Она издает что-то вроде писка, и моя хватка становится крепче.
Боже, как я люблю этот звук.
— Скажи мне.
— Да.
— Я так и думал. Насквозь промокшие трусики, и он собирается пойти вперед, оседлать эту скамейку и сунуть свой нос прямо туда, вдавливаясь во влажное место.
— Это грубо.
— Он груб. Вот почему он ей нравится.
— Это не единственная причина.
— Но это одна из них. Она думает, что он возбуждающий. Ей нравится знать, что он думает о ней, когда ее нет рядом. Что она делает его твердым. Заставляет его кончать в его постели, в его душе, но он никогда не прикасался к ней.
— Боже. Это горячо.
Я улыбаюсь.
— Почему она ему нравится? — спрашивает она.
Я должен подумать об этом — не самая простая вещь, которую можно сделать, положив руку на свой член, но я справляюсь.
— Ему нравится, что она не знает всего того, что знает он. Что она не видела худшего в жизни.
— Она видела больше, чем он думает.
— Может быть, но вокруг нее все еще такая аура, как будто плохие вещи никогда не смогут по-настоящему коснуться ее.
— Ей бы это не понравилось, — говорит Кэролайн. — Если бы он сказал ей, что именно поэтому... она была бы разочарована.
— Но это не единственная причина. Это даже не главное.
— Что является главным?
Я пытаюсь сосредоточиться на фильме. Не на Кэролайн на диване, распростертой, трогающей себя.